Business Engineering Group | Главная страница Бизнес Инжиниринг Групп | Главная страница Написать письмо Написать письмо Карта сервера Карта сайта
Бизнес Инжиниринг Групп
ЧаВо Форум Контакты Прайс
ЧаВо
Форум
Контакты
Прайс
О фирме
Консалтинг
Обучение
Инструменты
Клиенты
е-Государство
Теория
Публикации
Инновационная экономика и организационный менеджмент

Организационное моделирование на основе онтологий

Обзор отечественного и зарубежного опыта

Онтологический инжиниринг и управление знаниями

Логика принятия решений в современном бизнесе

Хрестоматия по организационному менеджменту

Задайте нам вопрос

Имя:

Компания:

Телефон:

E-mail:

Вопрос:
Введите число на рисунке:
Ближайшие семинары
Смена приоритетов: от «процессного подхода» к стратегии устойчивого роста. Узнайте о новейших технологиях СМК и методах управления на семинарах «Бизнес Инжиниринг Групп»
подробнее подробнее...
Главная | Теория | Хрестоматия по организационному менеджменту | Щедровицкий Г.П. «Организация, руководство, управление»
Щедровицкий Г.П.  |  Организация, руководство, управление     Содержание

Философия и власть: Георгий Щедровицкий (последний проект модерна)

«Мыслить можно только захватив или присвоив власть».

                                                                               Г.П. Щедровицкий

«Проза воли к власти – неубранное поле битвы мышления, реликт одинокой, страшной ответственности, мастерские, полные ключей, брошенные тем, у кого уже нет времени открыть».

Эрнст Юнгер

ПЕРЕКРЕСТОК ВРЕМЕН

В этом году исполнилось 75 лет со дня рождения Георгия Петровича Щедровицкого (1929 – 1994) и 50 лет с момента образования Московского методологического (первоначально – логического) кружка, вдохновителем и бессменным лидером которого он был с 1956 года. Не много найдется в мировой истории столь ярких философских и вообще интеллектуальных фигур, которые бы в такой же степени репрезентировали свою историческую эпоху, ее суть и основные движущие противоречия, как Г.П. Щедровицкий – ушедшую от нас великую и трагическую советскую эпоху. Невероятно трудно написать историю того комплексного феномена, в котором сложным образом переплетались личность Г.П. Щедровицкого, методология как «формация мышления» и Кружок как социальная форма ее существования. Трудно уже хотя бы потому, что сколько методологов, столько и мнений о том, что такое методология и что такое был ММК. Трудности увеличиваются, когда становится понятно, что это было явление культурно-исторического масштаба, которое необходимо, с одной стороны, рассматривать как специфически советское, а с другой — учитывать сложное взаимодействие советского контекста с мировым; причем без взаимодействия невозможно понять и специфику.

Попытаемся подойти, хотя бы в первом приближении, к решению этой задачи через выделение некоего общего основания у этих столь очевидно различных контекстов (ситуаций). Представляется, что общим была историческая эпоха — эпоха модерна, — а также то, что во второй половине XX века своего рода сквозной линией эпохи стало то, к чему напрашивается название «перелом». Эпоха модерна — героическая эпоха «воли к власти» и «тотальной мобилизации»; эпоха овладевших массами идей и проникшей на все уровни бытия техники; эпоха социальной, научно-технической и антропологической революций — достигает своего апогея и обрушивается внутрь истории, внутрь собственного прошлого, создавая эффекты перекрестка времен, где вечно сущее сходится с никогда не бывшим, неожиданно энергичные и молодцеватые предшественники встречаются со своими потрепанными и обрюзгшими потомками, фундаменталисты — с кочевниками виртуальных пространств, цивилизация питает бурно растущее новое варварство.

В интеллектуальной сфере это событие «перелома» или «перекрестка» инициировало наряду с обычными в истории (а потому и неспецифичными) консервативной и реставрационной реакциями еще два типа самоопределения — условно говоря, деконструктивистское и конструктивистское. Первое из них принадлежит постмодернизму — как особой стратегии рефлексии и оформления постмодерна — и обстоятельно проработано в западной философской мысли. Нашим отечественным достоянием является другой род самоопределения — конструктивистское самоопределение, которое позиционируется в логике развития модерна, — именно такова методология Г.П. Щедровицкого и ММК в целом. Методология ММК предстает перед нами сегодня как последний проект модерна. И если «деконструктивизм» есть обращение модерна против себя, рефлексия в установке на демонтаж и саморазрушение, включая растворение проектности как таковой, то «конструктивизм» – это обращение проектности модерна на самое себя, рефлексия в установке на предельную артификацию и тотальную инженерию.

В известном смысле кризис, как и проектность, — характерная черта модерна вообще. Как показывает Юрген Хабермас [17], модерн был первой эпохой, (само)определение которой осуществлялось прежде всего в структуре исторического времени, в «споре древних и новых» — первоначально эстетическом, а затем охватившем все сферы жизни. При этом самосознание человека модерна формировалась в условиях радикального разрыва с традицией, с прошлым как таковым, и возведение этого разрыва — трактуемого как «эмансипация» — в принцип самоопределения. Оборотной сторона этого разрыва и чаемой свободы служит то, что будущее становится для человека модерна главным вызовом, эксклюзивным источником угроз и надежд (соответственно, прошлое — тормозом и оковами, мешающими адекватно реагировать на эти угрозы и воплощать надежды). Претензии на самообоснование или самоутверждение в данной ситуации упираются в проблему такого связывания настоящего с будущим, при котором настоящее могло бы так или иначе господствовать над будущим, — а это и составляет смысл проектности самого разного рода: от частного предпринимательства и инженерии до теорий всемирно-исторического прогресса. Для философии это означает пересмотр своих оснований, то есть метафизики, в таком ключе, чтобы эта проектность — или, что суть то же, деятельностный характер эпохи — стала возможной; метафизика есть «основание грядущего» — напишет позже Хайдеггер. Можно сказать, что модерн создал спрос на «проектные онтологии».

На что, однако, может рассчитывать человек в настоящем, чтобы справиться с вызовом будущего? Из двух ответов, остающихся возможными после отказа от традиции, а именно: на трансцендентального Бога, пребывающего в вечности, или на себя самого, в каждый момент находящегося у себя «под рукой», человек модерна выбирает вторую возможность (при этом Бог еще какое-то время сохраняется в качестве контрагента sui generis или инстанции, так или иначе легитимирующей этот выбор). Идея человеческого основания мира (его истинности, историчности и т.д.), то есть принцип субъективности, становится отличительной чертой эпохи, причем до такой степени, что представление о модерне как «эпохе субъективности» до сих пор является наиболее распространенным и устойчивым (см. [15], [12]). Гегель, который, по мнению Хабермаса, был первым философом, осознавшим модерн как проблему, высказался вполне однозначно:

«Принцип нового мира вообще есть свобода субъективности, требование, чтобы могли, достигая своего права, развиться все существенные стороны духовной тотальности» [5, c.134].

Содержание принципа субъективности раскрывается в двух моментах: рефлексии и свободе. Хайдеггер определил метафизику Нового времени как «метафизику субъективности», которая, по сути, есть метафизика воли к власти. Принцип субъективности в эмпирической действительности приводит к ситуации множества субъектов, конкурирующих друг с другом за свой образ будущего, вплоть до ведения в той или иной форме войн за будущее. Типичными становятся войны (в самом прямом смысле этого слова) за ресурсы, то есть за то, что требуется для развития, для «захвата» будущего (в разное время требовалось разное: территория, рабочая сила, природные ископаемые, производственные мощности, рынки сбыта и т.д.). В любом случае человек вынужден опираться на технику, на науку – и на инженерию как способ перевода второй в первую. Так модерн становится эпохой беспрецедентной и практически перманентной научно-технической революции.

Однако мы многое потеряем в понимании Нового времени, если забудем, что сердцевиной субъекта модерна является ratio, разум, который сам претерпел в ходе Нового времени известные модификации. Для Декарта разум в целом как lumen naturale был единственным и безукоризненным критерием истины. Кант, оперируя уже различением рассудка и разума, показал необходимый характер нескольких фундаментальных противоречий, названных им «антиномиями разума». Ситуация антиномий вынуждает разум быть не просто последней инстанцией в синтезе эмпирических знаний, но «высшим трибуналом всех прав и притязаний»[1]. Фактически именно благодаря антиномиям разум становится тем, что он есть; не будь их — главенствовал бы рассудок. Кант разрешает ситуацию антиномий аналогично тому, как государственно-правовая мысль Просвещения разбирала вопрос о суверенитете, утверждая, что суверен — это тот, кто принимает решение об «исключительном случае», то есть приостанавливает действие законодательства в силу «права на самосохранение» государства, чтобы осуществить затем акт творения права, исходя из «своего интереса». В итоге у Канта разум преодолевает антиномии и создает нечто вроде идеального государства [13]. Гегель, признавая, что «кантовские антиномии навсегда останутся важной частью критической философии… и именно их можно рассматривать как главный переход к новейшей философии» [3, c.169], не согласился с основополагающей интенцией Канта на превращение антиномий в «видимость». Гегель настаивал, что антиномийность имеет всеобщий характер, а разум по природе своей диалектичен, то есть противоречия служат развитию разума, который является не только диалектическим, но и историческим. Гегель полагал, что

«…разум правит миром и что таким образом он господствовал и во всемирной истории. По сравнению с этим в себе и для себя всеобщим и субстанциальным все остальное оказывается подчиненным ему и средством для него. Далее, этот разум имманентен в историческом конкретном бытии и осуществляется в нем и благодаря ему» [4, c.78].

Собственно, в «осуществлении разума» и заключается суть всемирной истории. А поскольку «простое понятие разума» для Гегеля состоит в том, что это есть «знающая себя и хотящая себя свобода, имеющая целью лишь сама себя» (там же, с.98), то всемирная история оказывается «прогрессом в осознании свободы». Исторический процесс происходит при посредстве государства, которое есть «соединение субъективной и разумной воли» (с.89), то есть индивидуальных человеческих стремлений и всеобщей Идеи.

Суммируем этот предельно общий абрис в особенно важных для нашей темы пунктах. Итак, субъект модерна самоопределяется в жестких оппозициях: традиция — новация, разум — чувственность, идеальное — реальное, свобода — природа, труд — капитал, сознание — бессознательное, субстанциальное — функциональное, внешнее — внутреннее и т.д.; самоопределяется, так или иначе отвечая на имплицитный вопрос о том, что же находится «по ту сторону» противоречий. Характерной чертой самоопределения субъекта модерна выступает его (самоопределения) систематичность, логическим завершением которой служит системность. Специфической формой (если не внешней, то внутренней) этого самоопределения служит проект, общие требования к которому таковы: онтологическая конструкция, рациональная по форме и сути, сочетающая в себе «принцип субъективности» и системность и обеспечивающая развитие, генеральная цель которого есть свобода.

Классический пример такого проекта дает исторический материализм Маркса, специфицированный и доработанный большевиками.

Обращаясь непосредственно к нашей теме, следует заметить, что Г.П. Щедровицкий по собственному и общему признанию был марксистом. Однако марксисты бывают разными — и не в том ли смысле он был марксистом, в каком Маркс был гегельянцем?.. Маркс, как известно, «перевернул» систему Гегеля, но не сделал ли нечто подобное Щедровицкий с марксизмом? Идея «мышление как деятельность» очень напоминает гегелевский «принцип тождества бытия и мышления», то есть идею субъекта-субстанции, только выраженную в марксистских терминах. Позже Щедровицкий (и ММК) пришел к выводу, что мышление не есть деятельность, не тождественна ей, но ортогональна. Возможность продумать это утверждение как вариант снятия (Aufheben) противоположности гегелевского тезиса и марксистского антитезиса, то есть возможность помыслить методологию ММК диалектическим синтезом марксизма и философии Гегеля, остается сегодня открытой.

ГРАЖДАНИН ИМПЕРИИ

Римская империя началась с заштатного города Рима и его окрестностей — подобно этому и методология имела свое довольно скромное начало. Империя, как показывает история, не только географически, но и политически никогда не начинается на чистом месте или с нулевого уровня — как правило, она начинается с кризиса существующего порядка вещей, перелома, открывающего новые источники социальной энергии.

Историю ММК принято начинать с образовавшегося в 1952 – 1954 гг. дружеского студенческого кружка Александра Зиновьева, Георгия Щедровицкого, Бориса Грушина и Мераба Мамардашвили. Пересечение столь разных судеб и характеров вряд ли получило бы такое развитие и значение, если бы не случилось в ситуации жесточайшего конфликта поколений, который, в свою очередь, не имел бы такого радикального характера, не совпади он с кризисом и реорганизацией партийно-государственной системы в СССР. Этот кризис начался в конце Второй мировой войны и достиг своего апогея после смерти И.В. Сталина. Одновременно шло формирование нового мирового порядка, продержавшегося затем вплоть до развала социалистического блока и Советского Союза. Все это как бы сошлось в одной точке — вернее, сходилось во многих точках, и одной из них стала точка кристаллизации Логического кружка. Вспоминая умонастроения, царившие на философском факультете МГУ начала 50-х годов, Г.П.Щедровицкий говорил:

«Для Давыдова, Ильенкова, Зиновьева, Мамардашвили и для многих других… определяющей действительностью, куда они помещали себя и где они существовали, была историческая действительность. У меня же это представление о себе было изначальным в силу положения семьи. Я по происхождению принадлежал к тем, кто делал историю» [26, c.148 – 149][2].

«Мир человеческой истории был для меня не просто действительным, а реальным миром, точнее, миром, в котором надо было реализоваться» (там же, с.138).

Фундаментальное значение для Г.П. Щедровицкого, по его собственному утверждению, имело соотношение «двух миров»:

«...одного мира, заданного действительностью мышления, чтением книг, проецированием себя в историю, с другим – миром повседневной жизни» (там же, с.147).

– соотношение, заключающееся в том, что «мир мышления» должен быть реализован в мире жизнедеятельности. Естественно, что в данном случае, при таком типе идеального содержания, почерпнутом из чтения исторических трудов и произведений Маркса (а «Капитал» Георгий-школьник не только читал, но переписал от корки до корки), «реализация» означает, прежде всего, подчинение мира реальных жизненных отношений миру идеального содержания[3].

В юности, когда для Георгия Щедровицкого таким содержанием были коммунистические идеалы[4], он активно и искренне участвовал в разнообразной общественной деятельности.

Следуя своим принципам он постоянно вступает в публичные дискуссии – на собраниях, совещаниях, заседаниях, семинарах... Побеждая в них в плане мышления, Щедровицкий в социальном плане раз за разом оказывается на грани – на грани исключения из комсомола, университета или партии, на грани попадания в места не столь отдаленные или в психушку, даже на грани самоубийства[5].

Позже пренебрежение структурами повседневности проявлялось у него в силовом «невнимании» к т.н. «коммунальным отношениям» в коллективе[6].

Социальные отношения интересовали Г.П. Щедровицкого не в качестве «коммунальных» (на уровне «первичного» коллектива), как большинство советских людей, но в качестве общественных, то есть классовых, сословных и т.п., – как «движущая сила истории». Будучи убежден, что «ничего более мощного», чем марксизм, «человеческий гений вообще не создавал», Щедровицкий, тем не менее, понимал дефекты социологии и социально-политического учения Маркса:

«Я, как мне тогда казалось, отчетливо видел все логические и методологические погрешности его социологических построений, и в частности – что для меня было очень важным – я очень хорошо понимал, что устранение буржуазных отношений эксплуатации отнюдь не устраняет отношений господства и подчинения между разными стратами, слоями и классами» (курсив мой – В.Н.) [26, с. 287].

Почему «отношения господства и подчинения» были очень важными для Щедровицкого? Очевидно, отнюдь не потому, что он собирался всю свою жизнь посвятить теоретической разработке «учения о методе». Отношения начальствования и подчинения, как отмечал А.А. Зиновьев, являются базисными для советского общества. Через эти отношения определялась элита, к которой Г.П. Щедровицкий принадлежал по рождению, и быть в которой он считал «очень важным и практически существенным фактором» (там же, с. 166). Он мог не считаться с «коммунальными» отношениями в коллективе, поскольку определяющими в таком типе отношений были именно отношения начальствования и подчинения. Тот, кто был достаточно силен, чтобы захватить лидерство, вполне мог игнорировать коммунальный план, который автоматически перестраивался под «начальника» (образ всадника и лошади – с. 168).

Еще во время учебы в МГУ, размышляя над тем «гигантским социокультурным экспериментом», который начался в России, да и во всем мире, в 1917 г., Щедровицкий сделал вывод, что чисто политические и социально-классовые отношения играют второстепенную роль по отношению к традициям и культуре народа (с. 300):

«Я был тогда твердо убежден, что путь к дальнейшему развитию России и людей России идет прежде всего через... воссоздание культуры – новой культуры, ибо я понимал, что восстановление прежней культуры невозможно. Именно тогда, в 1952 году, я сформулировал для себя основной принцип, который определял всю дальнейшую мою жизнь и работу: для того чтобы Россия могла занять свое место в мире, нужно восстановить интеллигенцию России» (с. 301).

Для адекватного понимания данного тезиса следует учитывать, что культуру Г.П. Щедровицкий трактовал функционально, и по этому поводу резко противопоставлял себя реальной московской интеллигенции: культурой, говорил он, является только то, чем можно работать, я хочу строить новую культуру, а вы – сдуваете пыль со старья.

Но что означает построение новой культуры – при убеждении, что культура вообще есть фундамент общественной жизни?.. Или что такое занятие философией – в презумпции, что «предмет философии – это мышление, а тем самым и весь (мыслимый) мир»?..

Разобраться в отношениях Г.П. Щедровицкого с властями и к власти вообще (как метафизической сущности) не просто. С одной стороны, он, конечно, был противником советского партийно-бюрократического режима, а с другой – считал прямую борьбу против строя, то есть советское диссидентство, неумной тратой времени и сил. Он постоянно говорил своим ученикам, что «не надо бить стекла», потому что подлинная революция – это революция в мышлении, «а все остальное – само изменится»[7]. Еще в молодости он принял решение, что область его работы «лежит вне политики – она касается значительно более глубинных механизмов» (с. 300, курсив мой – В.Н.). В выделенной курсивом части фразы заключена фактически сама суть позиции. То есть, если использовать гегелевское понятие «снятия», перед нами не столько отказ от политики или социального действия вообще, сколько снятие, перевод на иной уровень. Или в другую сферу – интеллектуальную[8]. В самом деле, к чему заниматься политикой или борьбой против строя, устойчивость которого на многие десятилетия вперед не вызывала сомнений, вообще зачем стремиться к административной власти, если можно достичь власти более реальной и значительной — власти, дающей возможность вершить историю?..

Для точности и полноты картины следует учесть, что политики как таковой в то время в СССР уже практически не было – была внутрипартийная борьба, которую вела верхушка партии, предоставляя всем остальным «создавать массовку», «вести борьбу на местах» и т.п. (позже и этого не стало)[9]. Но это – только часть дела, причем меньшая часть. Проблема, в действительности, заключалась в «двойственном» характере советского строя. Декларируя в качестве главных ценностей и принципов одно, на деле он был устроен совсем по другому. Публичная идеология была для «идиотов» (каковым себя иронически именует Щедровицкий в своих воспоминаниях), но при этом в ней действительно выражалась возможность «творить историю»; что же касается реальной советской действительности, то она представала перед мыслящим человеком «бесконечным тупиком». Поэтому многие в те годы и позже пытались понять, «где произошла ошибка», и обращение за ответом к философии, к разработке новой логики (методологии) было почти неизбежно. Возникла парадоксальная ситуация, когда люди, искренне заинтересованные в развитии страны в направлении, указанном Программой КПСС, в социальной жизни оказывались в жесточайшем конфликте с властями. За ними следили, подвергали взысканиям, «не давали ходу» и т.п. Для поверхностного взгляда эти люди мало чем отличались от советских диссидентов, но по сути они располагались с противоположной стороны, поскольку диссиденты были непримиримыми врагами советской власти.

Положение этих людей – репрессируемых режимом за то, что они поступают в соответствии с прокламируемыми этим режимом идеалами – поистине парадоксально; вряд ли такое можно найти в других странах. Яркий пример дает здесь история отца Г.П. Щедровицкого. Петр Георгиевич, начиная с 1929 года, отдавал все свои силы реальному строительству социализма в СССР. В 1948 г. он выступил с проектом реорганизации авиастроения, но понимания у руководства не нашел, стал настаивать на своем («доказывать»), был уволен, и за строптивость подвергнут т.н. «суду чести». Эта ситуация, как говорил Г.П. Щедровицкий, врезалась ему – тогда студенту второго курса физического факультета МГУ – в память на всю жизнь. Из нее он извлек для себя три принципа.

«Первый принцип: нельзя быть частичным производителем, надо искать такую область деятельности, где возможно быть целостным и все, что необходимо для работы, для творчества, для деятельного существования, всегда может быть унесено с собой... Чтобы быть личностью, надо быть свободным.

И второе, что я понял: вступая в борьбу, надо всегда четко и до конца рассчитывать все возможные альтернативы... Я понял, что всякого рода непоследовательность сохраняет человеку жизнь, но лишает его самодостаточности и разрушает его личность.

Наконец, в-третьих... Я понял: что бы и когда бы со мной не происходило, я никогда не буду обращаться к людям вышестоящим – за исключением тех случаев, кода их решение будет зависеть от политического расклада, т.е. за исключением тех случаев, когда я буду представлять определенную действующую группу, определенную социальную или политическую силу» [26, с. 232 – 233].

СВОБОДА И ВЛАСТЬ

Если три принципа, извлеченные Георгием Щедровицким из истории с его отцом, рассматривать в перспективе тезиса «Чтобы быть личностью, надо быть свободным», то они могут быть сведены к одному – принципу автономии по Канту. Кант, осмысляя и оформляя под требования набирающего силу Нового времени традиционную европейскую проблематику свободы (свободной воли), трактует свободу как автономию, то есть как «самозаконность» субъекта, как способность поступать в соответствии с установленным себе «законом» (но при этом «закон» должен быть таким, чтобы он мог быть принят в качестве всеобщего). Это означает, что субъект «владеет» самим собой, то есть власть и свобода оказываются двумя сторонами (или проекциями) одного и того же, – по меньшей мере, если речь идет об отношении субъекта (человека) к самому себе. Это означает также, что свобода и власть неотделимы от рефлексии, которая выступает здесь в качестве необходимой предпосылки и условия их обеих.

В том, что касается отношения субъекта к окружающему его социуму – европейская традиция (культура) знает три пути к свободе. Первый – это «уход от мира», отречение от всех мирских страстей и привязанностей, то есть отшельничество. Естественно, если человек разорвал все связи с социумом – никакая социальная власть над ним невозможна. Второй – это индивидуалистическая автаркия, достижимая (и то лишь частично) только в условиях западного либерализма; свобода замкнуться в своем частном мирке, иметь некую признанную другими область своей свободы (собственность) [12]. Наконец, еще один путь не быть под чьей-то властью – это властвовать самому. В двух последних случаях мы имеем дело все с той же парадоксальной «свободой по Канту», которая с одной стороны – свобода, а с другой – власть (то есть в любом случае не полная независимость, поскольку властвующий соотносится и «привязан» к тому, над чем властвует).

Понятно, что первые два перечисленных пути были для Г.П. Щедровицкого неприемлемы. Если он и помышлял «уйти из мира», то это были владевшие им одно время мысли о самоубийстве, но никак не об аскезе. Индивидуализм – даже если допустить, что он возможен в каких-то «щелях» тоталитарного государства – его, мечтавшего войти в историю, также не мог устроить.

В докладе в Институте истории естествознания и техники АН СССР 22 июня 1973 г. Щедровицкий выделил пять стратегий (позиций) самоопределения в науке: 1) «натуралистическая стратегия», или позиция «естественнонаучного кретинизма»; 2) «стратегия следования за лидером», где «лидер» – это Запад и дело, по сути, идет об интеллектуальной «эмиграции» в проблематику западной науки; 3) «стратегия самовыражения»; 4) «стратегия схимника», бегство в научную «келью», в занятия историей культуры; и 5) «стратегия социокультурного действия» – позиция, которую он называет своей.

«Такая стратегия предполагает прежде всего очень конкретный и детализированный учет истории и всех происходящих в ней процессов,... в первую очередь процессов развития. Историзм или исторический подход здесь не может ограничиваться одной лишь историей культуры, а обязательно предполагает также историю социэтальных систем... Кроме того, эта стратегия предполагает сознательное и логически осуществляемое выдвижение целей и задач действия, анализ и оценку отношения этих целей и задач к целям и задачам разных групп, действующих в современности, анализ и оценку возможных последствий осуществляемого социокультурного действия…» [25, c.304-305].

Но как социокультурное действие, неизбежно приводящее действующего субъекта к вторжению в сферу социальной власти, совместить с жаждой свободы от этой власти?.. Если исключить прямое насильственное свержение политического режима, то вопрос кажется практически неразрешимым. Тем не менее, Г.П. Щедровицкий, похоже, находит на него ответ.

Вспомним о «двух мирах» и задумаемся над тем, что это значит в плане поиска пути к свободе. Вообще, когда речь идет о «двух мирах», избежать теологических коннотаций, реминисценций оппозиции Града Божьего и Града Земного, царства Духа и царства кесаря и т.п., практически невозможно. Первый путь – путь монашеской аскезы – это, в сущности, попытка заживо умереть в «царстве кесаря», дабы оказаться в «царстве Духа», это уже как бы жизнь после смерти – в чистой идеальности. Второй путь, то есть либеральный индивидуализм, либо отрицает идеальный мир вообще, либо самоопределяется контрдифферентно (см. [11]) к оппозиции идеального и реального.

Чтобы понять, какой же путь выбирает Г.П. Щедровицкий, рассмотрим следующую любопытную заметку от 24.12.1968, в которой он размышляет о принципиальных для методологии вещах: соотношение объекта и предмета, рефлексия и т.д. Среди прочего, он пишет:

«Выходя в рефлексивную позицию, индивид порывает со своим социальным целым и становится в недозволенную позицию.

Но что это значит – встать в рефлексивную позицию?

Это значит, прежде всего, изменить объект отнесения своего знания: с прежних объектов деятельности перейти на деятельность (или кооперацию) в целом, рассматриваемую как объект.<...>

Индивид, вышедший в рефлексивную позицию, может избрать двоякую тактику:

а) остаться в новом предмете с новым объектом отнесения, т.е. фактически в новом социуме;

б) вернуться в прежний социум, погрузив на его материал и в его предметы выработанные им новые представления и средства.

Выбирая вторую возможность, индивид преобразует и развертывает старые представления объекта и понятия. Внешне эта работа выступает как собственно методологическая… и происходит в форме свертывания или сплющивания знаний о деятельности в форму схемы объекта.

Выбирая первую возможность, индивид развертывает другую группу предметов; при этом он теряет свою методологическую функцию и выступает как теоретик, именно как теоретик деятельности. <...>

Но важнейшей проблемой все-таки, наверное, является рефлексия способов мышления, основанных на одновременном применении знаний и средств из обоих предметов» [23,  c.603-604].

Содержание и смысл этой заметки (особенно, если прочесть ее всю, а не только данную цитату) далеко выходят за пределы чисто теоретической, вроде бы, проблемы соотношения объекта и предмета, – настолько далеко, что начинают перекликаться с «мифом о пещере» Платона.

 Почему рефлексия – социально недозволенна? Не потому ли, что «освобождает людей от оков»? Причем не только от «оков неразумия» (Платон), но и от социальных оков, от власти своего социального целого («пещеры с узниками»), которое человек, оказывается, может покинуть посредством рефлексии (то есть «оборачивания») и выйти в новый социум (в мир солнечного света[10])?.. Однако методолог – это не тот, кто, рефлексивно освободившись от этого мира (социума) с его «узниками» и «тенями», остается «наверху», в новом социуме и живет там, разрабатывая дисциплины формального характера; то есть методолог – это не (просто) теоретик деятельности. Методолог – это тот, кто возвращается в этот мир, в «пещеру», в мир нерефлексируемой, естественно протекающей деятельности, дабы развивать его, совершать в нем своего рода революцию[11], «освобождать узников». Какая участь, по мысли Платона, его ожидает?.. Одно из двух: либо погибнуть[12], либо быть правителем-философом идеального государства. Гибель его ждет в том случае, если он «попадется в руки» этих самых, насильно освобождаемых «узников», то есть окажется в их власти. Обратим внимание на то, что важнейшей проблемой для Щедровицкого в результате оказывается способ мышления, позволяющий присутствовать одновременно в двух «предметах» или слоях. Но это и означает, как минимум, что он (методолог) никогда не окажется во власти «узников», принадлежащих только одному «предмету», одному слою, одному миру – «миру пещеры». У них он присутствует лишь одной своей ипостасью или «проекцией», как если бы он занимал «ортогональное» положение к плоскости их жизни, то есть плоскости социальной жизни вообще.

Теперь, если мы продолжаем придерживаться платоновского сюжета и поэтики, то должны заключить, что методолог самим своим положением облекается властью и должен стать правителем (либо работать «поденщиком в поле», оставив узников следить за игрой теней на стенах пещеры).

Столкновения с государственной властью при этом не происходит, поскольку создание Империи разума ведется как бы «ортогонально» к плоскости ее, власти, действия, имея в эту плоскость (то есть в социальную жизнь) такие проекции, которые не угрожают явным образом власти, к которым она «не может придраться»[13] или даже считает полезным привлечь к решению своих проблем. Главной из таких проекций был ММК, а потом и ОДИ (организационно-деятельностные игры).

«Понимаете, человек в своем развитии до какого-то момента ищет “Великий Рим” — то, где существуют наивысшие образцы человеческого существования, образцы самих людей. А вот где-то лет в тридцать пять я понял, что эти образцы, по-видимому, заключены в членах самого Московского методологического кружка и в том, что мы сами творим... Я не знаю, правильно или ложно, — меня сейчас это не интересует, — но я пришел к выводу, что наш коллектив, Московский методологический кружок, это и есть то высшее в каком-то смысле, чего достигло человечество. И с этого момента проблема “Великого Рима” исчезла, ее решение я сформулировал очень четко: “Великий Рим” заключен в нас самих, мы и есть “Великий Рим”» [26, с. 138].

О ВОЗМОЖНОСТИ ИСТОРИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ (САМО)РАЗВИТИЯ

Пожалуй, самое поразительное в феномене ММК — это невероятная интенсивность непрерывного развития методологии на протяжении почти трех десятилетий, бешеный ритм и огромный объем работы. Участники Кружка, выпадавшие из него на год-два, вернувшись, чувствовали себя почти неофитами. ММК был своеобразным телом развития – то есть собственное развитие было способом его существования. Развития не «коллективного», но контингентного, более или менее согласованного — главным образом, через позитивную или негативную идентификацию с лидером Кружка, Г.П. Щедровицким.

Вообще о развитии существуют два представления. Согласно одному из них, «органическому», развитие понимается как естественный процесс, в ходе которого «генетическая программа» организма реализуется в условиях конкретной окружающей среды. Фактически, развитие здесь довольно жестко предопределено, но при этом оно совершается непосредственно, «без противоречий». Однако есть другой род развития, о котором Гегель писал так:

«…развитие, которое в природе является спокойным процессом, оказывается в духе тяжелой бесконечной борьбой против самого себя. <...> …Развитие является не просто спокойным процессом, совершающимся без борьбы, подобно развитию органической жизни, а тяжелой недобровольной работой, направленной против самого себя; далее, оно является не чисто формальным процессом развития вообще, а осуществлением цели, имеющей определенное содержание» [4, c.104].

Концепция развития, разработанная в ММК, в известном смысле снимает эти представления, трактуя развитие как искусственно-естественный процесс. Развитие предполагает не «заложенную программу», но наличие определенных интеллектуальных функций: понимания, рефлексии и мышления. Условием и своего рода источником развития являются проблемные (вообще критические) ситуации, возникающие в «естественном» процессе – вернее, ситуации, расцениваемые как проблемные некоторым самоопределяющимся в них субъектом. Если речь идет об индивиде, то это значит, что он сознает свою включенность в конкретный процесс (процессы) и предчувствует, что «естественный» ход событий не сулит ему ничего хорошего. Следовательно, необходимо искусственное, – и в этом смысле свободное – вмешательство.

Строго говоря, квалифицировать некий (искусственно-естественный) процесс как развитие можно лишь ретроспективно, то есть зная его результат. Поэтому развитие, по сути, — это событие, случающееся в данной ситуации (и «преодолевающее» ее). Событие, а значит – не действие или претерпевание. Однако оно не может произойти и в отсутствии действия и/или претерпевания – развитие есть их эффект. Поскольку же мы если и можем что-то в этом контролировать, то только действие (но не эффекты) – развитие всегда представляет собой проблему. Причем проблему того же рода, что и проблема судьбы или свободы.

Проблема судьбы/свободы, как ее обсуждает, например, Цицерон в беседе с консулом Гирцием (трактат «О судьбе») или Кант в «Критике чистого разума», имеет как бы две стороны. С одной стороны, это вопрос о возможности произвольного, то есть не предопределенного бесконечной последовательностью каузальных связей, действия, а с другой – способность этого свободного действия стать причиной других, в том числе естественных, изменений. Короче говоря, это проблема возможности (способности) начать новую причинно-следственную цепочку. Когда ставится вопрос о развитии, эта цепочка, кроме того, должна привести, в конце концов, к желательной ситуации «совершенства».

Отсюда следует, что рефлексия и организация развития предполагает особую топику времени, особенное определение и соотнесение «настоящего», «прошлого» и «будущего». В некотором смысле над этим размышляли еще древние стоики. Реконструируя попытку стоиков разделить и соотнести, с одной стороны, тела с их взаимодействиями, а с другой – «атрибуты» (то есть «эффекты»), Жиль Делез писал:

«…время должно быть ухвачено дважды, в двух дополняющих друг друга, хотя и взаимоисключающих, образах: как живое настоящее тел — действующих и подвергающихся воздействию, и как момент, бесконечно делимый на прошлое и будущее, на бестелесные эффекты, которые выступают как результаты действий и страданий тел. Только настоящее существует во времени, собирает и поглощает прошлое и будущее. Но только прошлое и будущее присущи времени и бесконечно разделяют каждое настоящее. Нет трех последовательных измерений, есть лишь два одновременных прочтения времени» [6, c.18].

В методологии эти два «прочтения», две модели времени («Эон» и «Хронос», как их именует Делез) сопрягаются в схеме шага развития. Каким образом и на основании чего?

СХЕМА КАК ИНСТРУМЕНТ СОПРЯЖЕНИЯ

Проблема свободы (или судьбы) — а значит, и проблема развития — в любом случае приводит к вопросу о власти: к вопросу о том, что может находиться во власти человека (или «коллективного субъекта»), а что — нет. Разумеется, интерес представляет только действенная возможность — возможность, находящаяся в настоящем, «здесь и сейчас». Естественный процесс становления развертывается в той манифестации времени, в которой настоящее — это момент «теперь», бегущая, неуловимая граница между прошлым и будущим. Соответственно, поскольку наше настоящее расположено на этой границе, то прошлого для нас уже нет, потому что оно «прошло», а будущего — еще нет, так как оно еще «не пришло». Здесь, собственно, и случаются события; поскольку событие — это то, что уже произошло, или вот-вот произойдет.

Идея развития, как и идея свободы, рассчитывает на то, что существует иное настоящее – не то, которое есть всего лишь момент превращения будущего в прошлое и потому жестко определяется ими, но которое, напротив, само «определяет» прошлое и будущее, включая их в себя, охватывая и подчиняя подобно тому, как охватывается поверхность озера расходящимися по ней кругами от упавшего камня. Это – настоящее, которое как бы «вне времени», вне непрерывного и бесконечного в обе стороны потока становления/уничтожения. Это настоящее, в котором мы имеем некоторую власть над прошлым и будущим, в котором они у нас есть. «Есть», конечно, в разном смысле: будущее – в качестве своего предвосхищения или реализуемого проекта; а прошлое – в качестве материала, из которого мы делаем будущее (поскольку его не из чего больше делать), и тех средств, которые находим «в готовом виде».

Способ и средство, каковыми настоящее человеческого действия, осуществляемого в соответствии с волей, «сопрягается» с естественным процессом становления/уничтожения, то есть подчиняет его себе, – это и есть схема в том смысле, как ее понимает методология:

 «Схема является результатом рефлексивного анализа того, что есть. И эта рефлексия связывает всякий всякую схему с реальностью. Но связь эта опосредованная, поскольку каких-либо прямых связей с реальностью нет. Схему можно получить, только придумав ее или сконструировав. Поэтому каждая схема есть гипотеза, или предположение, и выдвигается она не «почему», т.е. в силу каких-то связей, а «для чего»: для чего мне надо собрать такие-то и такие-то явления. И чтобы их собрать, я строю эту схему — схему с функцией сборки» [33, c.240].

Применительно к парадигме саморазвития (как специфической схеме) это можно представить следующим образом. В жизненном мире, выступающем по отношению ко всему, что в нем происходит, в качестве континуума контекстов (вообще говоря, неограниченного), течет некоторый «естественный процесс» – некоторое движение «по инерции» (или «по традиции»), – течет до тех пор, пока в силу тех или иных причин не наступает критическая (кризисная, проблемная и т.п.) ситуация. В рамках данной ситуации «инерционный сценарий» квалифицируется как неудовлетворительный, или даже невозможный, и выдвигается цель «обновления». Обновление или «прорыв» начинается с инвенции схемы[14]. Инвенция схемы означает выполнение рефлексивной петли, которая с учетом определенного контекста позволяет «мобилизовать» прошлое так, чтобы, опираясь на него, можно было достичь поставленной цели или хотя бы «отклонить» естественный процесс в нужном направлении[15]. Эта схема, с одной стороны, должна быть обнаружена в самом материале исторической реальности, а с другой стороны – поскольку «на самом деле» ее там, конечно, нет – ее надо изобрести (или сконструировать); причем так, чтобы она давала ответ, как нам (определенному субъекту) следует вести себя, чтобы тот или иной естественноисторический процесс оказался «мобилизованным» и идущим в желательном для нас направлении. А поскольку в основе этого процесса лежит человеческая деятельность, то инвентированная схема должна задавать ее программу. Таким образом, эта схема – которую можно назвать «опорной» (вокруг нее «поворачивается» ситуация) – есть выражение и, одновременно, замещение проблемы свободы применительно к конкретной ситуации.

Парадигма исторического движения как однонаправленной линейной последовательности, неважно какой – каузальной, телеологической или событийной, – непригодна для описания саморазвития. Непригодна потому, что «причиной» здесь выступает не ближайшее событие, и даже не все предшествующее историческое движение, и не просто заново переписанная история, но особое единство движения, «свернутого» в интерпретации, которая выполнена в перспективе некоторого проекта (или схемы).

Достаточно четкую реализацию данной парадигмы развития можно обнаружить в истории философии. Каждый великий философ (то есть тот, кто существенно «продвинул» философию), непременно перерабатывал (интерпретировал) всю предшествующую ему историю философии в соответствии с проектом своего собственного шага, и эта новая интерпретация входила компонентом в производимое им над философией действие. Каждый пишет свою историю философии или, как минимум, полемизирует со своими предшественниками, с их «историями философии».

Понятно, что «обычная» история в меньшей мере отвечает данной парадигме, поскольку никакая интерпретация истории не может иметь тотального и универсального характера — всегда остаются не охваченные ею исторические процессы и исторические субъекты (которые «творят историю», не зная интерпретации и не ориентируясь на неё). Однако что касается Европы, можно найти довольно точно укладывающиеся в данную парадигму периоды: например, Возрождение или Реставрация [1]. История методологии (ММК), по идее, должна предельно четко отвечать парадигме развития, поскольку дело касается одной школы, у которой, к тому же, практически не было равномощных оппонентов.

Историк, который не знает опорных схем и их последовательности, историк, который кумулятивно «скользит» по оси календарного времени, — никогда не сможет написать адекватную историю развития.

Понять или угадать схему — непростое дело. Однако случай ММК едва ли не уникальный в этом отношении, потому что ММК (как утверждают все его участники) постоянно занимался рефлексией собственной работы и методологические схемы суть одновременно и предметы методологии, и схемы деятельности самого Кружка.

На семинаре 25 августа 1982 г., посвященном обсуждению одной из таких опорных схем (а именно, «организационно-технической схемы») Г.П. Щедровицкий прямо приравнивает методологическую схему к понятию в гегелевском смысле и называет ее «узлом, формой снятия и уплотнением всего предшествующего движения». И добавляет:

«Каждый раз схема такого рода, выступающая в единстве логических и онтологических функций… задает определенный способ понимания всего происходящего, как в объективности, так и в субъективности деятельности» [29].

Таким образом, следует ожидать, что в поворотные моменты истории ММК мы обязательно обнаружим соответствующие ситуации, в которых идет обсуждение опорных схем.

СХЕМЫ И МЕТАСХЕМА

Вообще говоря, если ММК — это тело развития методологии, то с такими «поворотными» ситуациями в нем мы будем сталкиваться постоянно, и перед нами окажется множество схем. Действительно, насколько можно судить, так оно и есть. Не исключено, что если опознавать схемы только по графемам, то их окажется больше, чем подлинно опорных схем. А что если попробовать найти среди ситуаций обсуждения схем некую метасхему, то есть схему о схемах, схему «порождения» схем?..

Будучи регулятивной (оргдеятельностной), метасхема должна как-то проявляться в разных схемах, которые, в свою очередь, выступят как ее спецификации. Такая метасхема поистине может быть названа принципом методологии. Через нее можно было бы охарактеризовать идентичность методологии на всем протяжении ее, методологии, существования.

Ясно, что если методология не изменяла своему принципу (метасхеме), то он должен обнаруживаться в любой поворотной ситуации (ситуации развития). Не менее ясно, однако, и то, что в одних ситуациях он может иметь «более развитую» форму, то есть быть выражен более полно и отчетливо, а в других – менее.

Возьмем для анализа в качестве такой поворотной ситуации ситуацию заседаний семинара ММК 8 и 17 мая 1980 г. по теме «Эпистемологические, гносеологические, методологические структуры онтологизации, объективации и реализации» [27].

Доклад делает Г.П. Щедровицкий. И начинает он с обзора общей ситуации в методологии и ее проблематизации.

«Вы все, наверняка, обратили внимание на то, что в последний год мы с вами начинали много разных тем, которые оставались потом незаконченными, даже в каком-то предварительном плане… <...> Вот так, смещаясь от одной проблемы к другой, мы, как правило, зафиксировав какие-то важные моменты в рамках каждой темы, затем оставляли их и переходили к новой теме. Это все было отнюдь не случайно, поскольку (и это выяснялось по сути дела в каждом обсуждении) все они настолько тесно связаны друг с другом и переплетаются… Поэтому неудивительно, что в моей собственной, личной работе с какого-то момента это положение дел как бы перевернулось» [27].

Осознание ситуации тематического дрейфа, говорит Щедровицкий, подвигло его на то, чтобы представить себе общую картину того движения, которое шло уже несколько лет на заседаниях семинара, прочертить основные линии и выявить «какие-то важные, принципиальные повороты, переломы в организации работ».

 Поначалу для этой работы своеобразного картографирования привлекается, в общем-то, простая схема слоев (хотя Г.П. Щедровицкий и именует ее «онтологией»), которая пригодна и используется в функции обзора и систематизации (вернее, мобилизации), «исторического материала», но ожидать от нее какого-то откровения, «переворота», конечно, не следует. Идет перечисление и обсуждение достигнутых результатов и программных задач на перспективу: анализ и описание деятельности и коммуникации в их взаимоотношениях; коммуникация, деятельность и сознание; сознание и рефлексия; понимание. Выдвигая тему понимания, Щедровицкий говорит:

«Третья плоскость, очень важная для меня – это плоскость деятельности, коммуникации и понимания, структуры и «облака» смысла. Эта плоскость представляется мне принципиально новой и кардинально переворачивающей наши прошлые представления. Суть, стоящая за этим тезисом, может быть резко выражена так: в анализе интеллектуальных процессов, в особенности в анализе всего того, что надстраивается над деятельностью или вырастает внутри деятельности как интеллектуальное, или принадлежащее интеллектуальному, заключено не в мышлении, а в понимании. Понимание есть исходная функция, исходная и самая главная».

В качестве особенно тонкого момента Щедровицкий называет отношение рефлексии и понимания, из которого уже следует «тащить структуры и процессы мышления». Развивая этот тезис, он, в частности, говорит:

«…надо взять понимание как самостоятельный процесс, как бы отделенный от мышления, знания, может быть, даже в какой-то мере отделенный от речи-языка, если это удастся сделать. В этом плане понимание должно рассматриваться как основание и самостоятельный идеальный объект…».

В дальнейшем этот пункт вызвал наиболее острую и длительную дискуссию. То есть здесь, в этом пункте, происходит настоящая, «живая», коммуникативная проблематизация. Причем в проблемной ситуации оказываются не только слушатели, затрудняющиеся уразуметь мысль докладчика, но и он сам, поскольку испытывает явный недостаток средств для организации понимания участников (для объяснения, проще говоря). В этой дискуссии есть момент, когда Щедровицкий говорит своим оппонентам:

«Литература сейчас, посвященная проблемам понимания, как в рамках самой герменевтики, так и вокруг нее, невероятно велика... И нужно ко всему этому относиться специально, изучать, это очень большая работа. Но с другой стороны,... методолог не ищет сути вещей, он может и так, и так, поэтому я вам отвечаю очень спокойно, что методолог может рассматривать понимание, фокусируясь на текст, и это хорошо. А можно стремиться оторвать понимание — и это будет не хуже. А реально происходит то, как мы осознаем, в этом особенность человеческой работы, поскольку эта оппозиция была осознана, а я знаю истоки ее аж от Сократа, думаю, что и до него эти моменты фиксировались, следовательно, было и одно понимание, и другое понимание» (курсив мой — В.Н.)[16].

Характеризует ли данный тезис действительно сущность методологической работы (деятельности)? И если да, то не здесь ли, в этом действительно проблемном месте семинара, проявляется опорная схема и начинается очередной поворот движения методологии?..

В самом деле, второе заседание семинара (мы рассмотрим его позже) посвящается, в сущности, обсуждению и развитию именно этого момента. Не исключено, что здесь перед нами «просвечивает» метасхема методологии, ее принцип. И сформулировать этот принцип в первом приближении можно как принцип двойного представления-применения («представление-применение» означает одновременно представление применения и применение представления).

В чем содержание этой гипотезы? Иначе говоря, в чем суть действия в соответствии с принципом двойного представления-применения? В том ли, чтобы положить рядом два разных (разнородных, разнокатегориальных и т.д.) представления и потом связать («сшить») их между собой неким внешним образом? Нет, не в этом. Может быть, в том, чтобы взять нечто одно и, сохраняя его идентичность самому себе, использовать его разными способами? Нет, суть в том, чтобы получить двойное представление одного и того же, и двоякое оперирование им как разным.

Подвергнем данную гипотезу первой проверке. Именно, если она верна, то уже самая первая схема методологии (которая тогда еще именовалась «содержательно-генетической логикой») – схема атрибутивного знания – должна отвечать этой метасхеме как «регулятивной» (ретроспективно!).

НАЧАЛО: СХЕМА АТРИБУТИВНОГО ЗНАНИЯ

Обратимся к первой опубликованной статье Г.П. Щедровицкого «“Языковое мышление” и его анализ» (1957) [19], в которой появляется то, что чуть позже (в статье 1958 г.) будет названо схемой атрибутивного знания. Этой схеме, также именуемой «схемой замещения», Щедровицкий придавал поистине фундаментальное значение. Так, в конце 1960-х гг. он писал о задаваемой этой схемой действительности:

«Это первая и единственная эмпирическая реальность человеческого мира. Это – то единственное, что действительно существует в современном социальном мире; это мировой разум, дух, ноосфера и т.п. Это то, что имеет первое и непосредственное существование для людей, первую экзистенцию» [23, c.618].

В предыстории указанной работы о «языковом мышлении» лежит ситуация, сыгравшая, по словам Щедровицкого, вторую по значимости после его встречи с А.А. Зиновьевым роль в становлении Московского логического кружка. Речь идет о полемических сражениях, которые вели Александр Зиновьев, Борис Грушин и Георгий Щедровицкий на Московском совещании по логике 1953/1954  г. и совещании «Естествознание и философия» (эти совещания были реакцией интеллектуального истеблишмента той поры на политико-идеологический кризис, обострившийся после смерти  Сталина). Что касается совещания по логике, то в его основу легла дискуссия между направлениями «формальной логики» В.Ф. Асмуса и «диалектической логики» В.И. Черкесова. Сохранился текст доклада Г.П. Щедровицкого «Современная наука и задачи развития логики», в котором он обвиняет оба направления в том, что они, на самом деле, не применяют подлинно «диалектический метод», не рассматривают мышление в его развитии, не отвечают на актуальные логические потребности современной науки, и вообще занимаются тем, что «никому не нужно». Придерживаясь концепции А.А. Зиновьева, Г.П. Щедровицкий выдвигает в качестве основного позитивного тезиса следующее:

«Процесс нисхождения от чувственно-конкретного к логически абстрактному и восхождение от логически-абстрактного к логически-конкретному составляет основу современного научного мышления. Только на его общей основе могут быть исследованы все частные приемы и методы абстрагирования, все законы функционирования и развития форм нашей мысли» [18, c.37].

Понятно, однако, что одного такого представления, пусть даже в сочетании с множеством «подтверждающих» примеров, еще не достаточно для построения какой-либо логики. Недостаточно уже потому, что нет базовой логической формы (подобной «пропозиции» в пропозициональной логике или «предикату» в исчислении предикатов), оперируя с которой по определенным правилам, можно было бы строить структуры (формулы), выражающие научное мышление, его развитие и функционирование. Статью от доклада отделяют три года работы семинара Логического кружка и, надо полагать, мы не слишком ошибемся, если предположим, что конструкт «языкового мышления» и соответствующая схема могут рассматриваться в качестве опорной точки поворота в развитии ММК.

Статья о «языковом мышлении» начинается следующим образом:

«Как реальность и как объект исследования мышление составляет какую-то сторону (элемент) сложного органического целого — всей общественной деятельности человека, или, если брать уже, его психической деятельности» [19, с.449].

Мышление само по себе недоступно восприятию, но оно выражается в языке, который, как писал Маркс, представляет собой «непосредственную действительность мысли». Исходя из этого, Щедровицкий считает, что нужно «уже в исходном пункте» взять единство, содержащее в себе язык и мышление в качестве сторон внешней и внутренней, соответственно, чтобы затем в результате анализа этого целого выделить мышление как таковое. Базовый постулат и здесь принадлежит марксизму: мышление отражает реальность (следовательно, языковое мышление — тоже). Однако «отражение» берется Щедровицким не просто как отношение, «созерцательно», но как функция, реализуемая на определенном материале, то есть в языке (упоминаются, но остаются за рамками анализа еще две функции языка: коммуникативная и экспрессивная):

«…Чтобы исследовать функцию отражения языка, мы должны исследовать те связи, в которых существует язык и которые делают его отражением. Это будет переход от собственно языка к чему-то другому, к какому-то новому структурному предмету исследования, к связи языкового отражения» (там же, с. 460).

Указанный «структурный предмет» (именуемый далее «знаковой системой») представляется как связка двух деятельностей: знаковой (языковой) и предметно-практической; вторая «отражается» в первой посредством «значений» знаков. В рисуемой при этом «фигуре»:

объективное содержание — (чувственное значение) — знак                                          (1)

— под «объективным содержанием» понимаются «реальные предметы и их стороны».

Следующий ход состоит в том, чтобы различать мышление как «образ определенного объективного содержания», то есть как знание (данное в предложениях вида «Кислота содержит водород»), и как «процесс или деятельность получения этого образа». Применительно к (1) это означает, пишет Щедровицкий, что мы будем «анализировать указанную взаимосвязь» двояко, рассматривая:

а) «логическую структуру этой знаковой системы»,

б) «как получилась эта знаковая система, в результате каких процессов или действий мышления».

Таким образом, мы видим в данной схеме «языкового мышления» такие элементы: «объективное содержание», «связь-значение» и «знаки». Связь-значение трактуется пока что как связь «отражения»; что касается «замещения» — это слово появляется во второй опубликованной (совместно с Н.Г. Алексеевым) работе «О возможных путях исследования мышления как деятельности» (1957) [20][17]. А где же «знаковая форма»? Оказывается, что «знаки» — это и есть «знаковая форма» (подобно тому, как предметы или их стороны суть «объективное содержание»). Выражение «знаковая форма» возникает в тот момент, когда автор переходит к критике формальной логики:

«Выделение и исследование логической структуры знания как такового и процессов познания как таковых предполагает выработку особых абстракций… Это позволит исследовать мышление в его собственной специфике независимо от особенностей языковой формы его выражений. Существующие в настоящее время понятия так называемой формальной логики не могут обеспечить такого исследования, так как по своему содержанию еще не отдифференцировались от понятий языковых форм» (курсив мой — В.Н.) [19, с. 462].

Дальнейший анализ идеального объекта «языкового мышления» приводит Щедровицкого к предположению, что «мышление представляет собой особую деятельность (с образами объектов природы), отличную от деятельности чувственного отражения» (там же, с.463). В заключение статьи ставится задача разработки обобщенной теории «языковой деятельности», на основе которой можно будет построить «теорию “рациональной языковой системы”, наиболее приспособленной к процессам отражения и коммуникации», то есть, по сути, решить инженерную задачу оптимизации языка.

Итак, согласно нашей реконструкции в данном случае берутся и применяются два представления о мышлении. Один раз берется представление о мышлении как о связке двух деятельностей. Одна из этих деятельностей «отражается» в другой, или, что суть то же (по мнению Щедровицкого), ее объекты «замещаются» объектами другой. Второе представление о мышлении берется из логики. В нем различаются форма и содержание мышления как дискурса или знания, и отношение между ними таково: содержание выражается в форме. Оба представления очевидно дефициентны относительно реальности мышления. В первом случае перед нами семиотическое представление о денотации «объект — знак», и никакой специфики мышления, отличающей его от семиозиса, мы при этом не получаем. Что касается логического представления, то логике (традиционной и формальной), как известно, предметное содержание совершенно безразлично, ей интересна только его «значимость» (например, в двузначной логике — истинность или ложность)[18]. В этой ситуации двух дефициентных представлений происходит нечто, что можно трактовать как проецирование одного представления на другое: «выражение» объединяется с «замещением», «объект» — с «содержанием», «знак» — с «формой». И получается «схема атрибутивного знания».

Правомерно ли такое объединение, по сути – склеивание, разных представлений?.. Вспомним, что в классическом понимании категориальной пары «форма — содержание» содержание выражается в форме, но не «отражается» и, тем более, не «замещается». Откуда же у Г.П. Щедровицкого такая нетрадиционная трактовка отношения данных категорий?

В статье «Принцип “параллелизма формы и содержания мышления” и его значение для традиционных логических и психологических исследований» (1960) Щедровицкий, начиная с вроде бы уже доказанной в предыдущих публикациях «как бы двухплоскостной фигуры»:

обозначаемое — (связь-значение) — обозначающее                                     (2),

пишет, что, поскольку знаки в мышлении «замещают» предметы, то для описания мышления можно применить категорию «форма — содержание» в том ее понимании, которое дал Маркс в «Капитале».

«Согласно этому пониманию замещаемый элемент подобной структуры (…он слева) может быть определен как содержание, а замещающий (…справа) — как форма. Применяя эти определения к фигуре [здесь – (2)], изображающей языковое мышление, мы приведем ее к виду:

объективное содержание — (связь-значение) — знаковая форма» [22, c.2].

Что ж, обратимся к Марксу, в указанный раздел «Капитала» (глава I, «Товар»). Практически сразу же мы наталкиваемся на прием «двойного представления»: Маркс, поставив задачу выяснить «тайну стоимости», берет два представления этого Х (стоимости): представление о потребительной стоимости и представление о меновой стоимости (или просто стоимости), – и строит свой анализ на основе оперирования этими представлениями. Маркс различает «два полюса выражения стоимости»: «относительную форму стоимости» и «эквивалентную форму».

«Холст выражает свою стоимость в сюртуке, сюртук служит материалом для этого выражения стоимости. Первый товар играет активную, второй пассивную роль. Стоимость первого товара представлена как относительная стоимость, или он находится в относительной форме стоимости. Второй товар функционирует как эквивалент, или находится в эквивалентной форме» [10, т.7, с.48].

Заметим, что выражается здесь стоимость. Холст как таковой, или какие-то его «объективные» (потребительные) свойства в сюртуке не выражаются, сюртук не обозначает холста — хотя можно сказать, что холст «замещается», то есть обменивается на сюртук. Содержание относительной формы стоимости, по Марксу, — это «человеческий труд вообще». Отношение обмена устанавливает эквивалентность холста и сюртука по их стоимости, а это значит, утверждает Маркс, что оба они состоят из «того же самого труда». То есть «застывший» в предметной форме товара А труд в отношении обмена товара А на В получает форму стоимости, которая отражается в товаре В «как в зеркале»[19]. Иными словами, товары А и В — тождественны по затраченному на их производство (абстрактному) человеческому труду, который как содержание выражается в их стоимости как в форме; эта стоимость может иметь то или иное (А или В) материальное воплощение. Что именно, А или В, будет иметь «относительную стоимость», а что — «эквивалентную», зависит исключительно от «направления» обмена (то есть за кого мы в нашем анализе «играем»: за того, кто имеет А, или за того, кто имеет В).

Возвращаясь к схеме атрибутивного знания, спросим: означает ли она, что предметно-практическая и знаковая деятельности тождественны по содержанию в них «человеческой деятельности вообще»?.. Или – иначе по форме, но то же самое по сути – может ли познавательная деятельность рассматриваться как обмен?.. Скорее нет, чем да. Это «нет» выражено в специфической асимметрии связи-значения: объект замещается знаком (поскольку происходит смена рода деятельности), а знак всего лишь относится к объекту. Но если дело идет не об отношении обмена, то о каком?..

Маркс никогда не скрывал, что пользовался методом диалектики Гегеля (как он его понимал); известно также, что Маркс «перевернул» гегелевскую систему. В том, что касается политической экономии, этот «переворот» имел, среди прочего, следующий, довольно любопытный результат. Рассматривая (в «Экономических рукописях 1857 – 1858 годов») производство, распределение, обмен и потребление диалектически, то есть таким способом, что производство оказывается в то же время и потреблением, и наоборот; что обмен – это также производство и т.п., Маркс пишет в качестве некоторого резюме:

«Результат, к которому мы пришли, заключается не в том, что производство, распределение, обмен и потребление идентичны, а в том, что все они образуют собой части единого целого, различия внутри единства. Производство господствует как над самим собой, если его брать в противопоставлении к другим моментам, так и над этими другими моментами. С него каждый раз процесс начинается снова. Что обмен и потребление не могут иметь господствующего значения – это ясно само собой. То же самое относится к распределению... Определенное производство обусловливает, таким образом, определенное потребление, определенное распределение, определенный обмен и определенные отношения этих различных моментов друг к другу» (курсив мой. – В.Н.) [10, т.4, с.123] .

Короче говоря, Маркс полагает, что во всех случаях «производство есть действительно исходный пункт, а потому также и господствующий момент» (там же, с.118). Следовательно, в обмене одного товара на другой, поскольку за каждой из сторон обмена стоит производитель, а сам обмен симметричен (эквивалентен), – господство одного из них над другим есть не более чем фикция. А если симметрия (эквивалентность, параллелизм) отсутствует?..

Гегельянское «подсознание» Маркса проступает, например, в следующем выразительном пассаже:

«Несмотря на то, что сюртук выступает застегнутым на все пуговицы, холст узнает в нем родственную себе прекрасную душу стоимости. Но сюртук не может представлять стоимости в глазах холста без того, чтобы для последнего стоимость не приняла формы сюртука. Так индивидуум А не может относиться к индивидууму В как к его величеству без того, чтобы для А величество как таковое не приняло телесного вида В, – потому-то присущие величеству черты лица, волосы и многое другое меняются с каждой сменой властителя страны» [10, т.7, c.51].

Нетрудно догадаться, что своего рода прообразом, архетипом отношений обмена у Маркса служит гегелевская диалектика господства и рабства. Согласно анализу Гегеля, сознание в одном из моментов своего диалектического развития раздваивается на «господина» и «раба»; при этом в качестве господина оно «имеет свою истину в рабе», а в качестве раба оно «имеет свою истину в воле господина и служении ему».

Не следует ли отсюда, что в схеме атрибутивного знания с ее разделением и противопоставлением объективного содержания и знаковой формы, с «интенциональными» отношениями замещения и отнесения между ними, мы имеем дело с той же самой, хотя и переряженной почти до неузнаваемости, диалектикой власти?.. По крайней мере, если мы вслед за Г.П. Щедровицким признаем марксистскую основу данной схемы, то не можем ответить «нет». Если же мы согласимся с марксистско-гегелевской подосновой данной схемы, то получим еще один интересный результат.

Вспомним, что мышление вводится Гегелем в «Феноменологии духа» как «свободное самосознание»[20], и оно «следовательно, негативно к отношению господства и рабства» [2, c.108] — не в том смысле, что отрицает господство и рабство, а в том, что «невозмутимо» циркулирует внутри этого отношения, сохраняя свою свободу «как на троне, так и в цепях». Следовательно, если в схеме атрибутивного знания мышление задается как движение в этой схеме, то оно оказывается «свободным» (абстрактно, в «чистой всеобщности мысли»). Иными словами, «истина» мышления обитает не в (двухуровневой) предметной плоскости знания.

Схема атрибутивного знания, противопоставляющая и соотносящая в разных «плоскостях» знаковые формы и объективное содержание, или, проще говоря, слова и вещи, представляет собой, по сути, фундаментальную топику порядка, лежащую в основе предметного мира человеческого существования. Этот порядок может быть различным, имеется культурно-историческая множественность порядка, и та или иная его определенность фиксируется властью формы (именуемой также «культурой»), на основе и в связи с которой конституируется уже власть воли, то есть власть в обычном ее понимании. Власть в обеих своих ипостасях следит за соотношением слов и вещей и пресекает все попытки присвоения права номинации кем-то, кто ею на это не уполномочен.

В деятельностной фокусировке эту топику можно увидеть и несколько иначе:

«Знак есть не что иное, как то, что соединяет операциональный аспект и устройство самого объекта. <...> Всякая знаковая форма имеет двойное содержание: во-первых — операционально-действенное, во-вторых – объектное. И она – это самое важное – обеспечивает согласованность того и другого, соразмерность действий с объектом и объекта с действием» [28, c.373].

Но ведь «соразмерность» действий с объектом — это и есть порядок par excellence, а потому не может не быть в поле власти. И поскольку это существенно, постольку оно должно получить отражение в адекватном представлении соответствующих реалий. В самом деле, что такое с точки зрения содержательно-генетической логики эмпирическое знание? В ответе на этот вопрос (см., например, [21, c.592-595]) реконструируется процесс, в ходе которого объект исследования подвергается своего рода испытанию («предметно-практическому сравнению») посредством «предмета-индикатора» и «предмета-эталона», признается в своем «свойстве» и причастности определенному «классу», получает «метку» и назначается к использованию согласно соответствующей «абстракции». Такая реконструкция вполне может рассматриваться как своеобразное пособие — как для власти, так и для ее критики.

Диспозиция политических отношений между институциональной властью и интеллигенцией находит, таким образом, в схеме атрибутивного знания специфическую эпистемологическую репрезентацию. Сама возможность этой политики основана на том, что интеллигенция владеет мышлением, которое способно рас‑предмечивать и пере‑предмечивать мир, а власть способна только удерживать существующую предметность или принуждать перейти от одной предметности к другой, которая уже должна быть ей дана в некотором идеальном представлении (проекте). Г.П. Щедровицкий, насколько мы можем судить, очень точно и ситуативно тонко чувствовал этот момент «ортогональности» мышления и деятельности (то есть социального мира). Ему всегда удавалось, до известной степени, справляться с ситуациями непростых отношений интеллектуала и власть предержащих: его не отправили в «места не столь отдаленные» (хотя место работы приходилось менять довольно часто), Кружок исправно функционировал десятки лет, выходили кое-какие статьи, а с начала 1980-х гг. партийно-хозяйственные органы стали регулярно привлекать Щедровицкого и его учеников к сотрудничеству. Примечательно, что они заказывали ему организационно-деятельностные игры (ОДИ), которые были не чем иным, как средством разрушения предметных (социокультурных) форм [32, c.293] — только в игровой, то есть как бы «несерьезной» форме.

МЫШЛЕНИЕ ПО СХЕМЕ «ДВОЙНОГО ЗНАНИЯ»

Если, имея намерение получить некое «целостное представление» о чем-то, просто взять разные представления, знания и т.д. и попытаться их «сшить», то первое, с чем придется столкнуться – это вопрос о том, как, на основании чего связать их между собой, как избежать законных обвинений в эклектике, волюнтаризме и т.п. В середине 1960-х гг. в ММК активно обсуждалась идея и проблема «мышления по схемам двойного знания». Суть ее в том, что имея перед собой множество различных эмпирических знаний об объекте и объединив их по их собственной логике (логике средств) в некое «целостное изображение объекта», мы затем обязательно столкнемся с «вопросом о “действительном смысле” построенных нами изображений, т.е. об их претензиях на объективность и истинность» [23,  c. 475].

Позже эта проблема была сформулирована как «проблема синтеза многих знаний». Базовой метафорой здесь послужила обычная, применяемая в инженерном деле система чертежных проекций, по аналогии с которой рассматривалась ситуация «многопредметного исследования объекта» [30, c.639]. Замысел понятен: задачу реконструкции по имеющимся разнопредметным знаниям «самого объекта» рассматривать аналогично задаче изготовления по чертежным проекциям детали, то есть восстановления по системе проекций геометрической формы, которой они соответствуют. Но как это сделать, если «форма» (объект) никогда не была дана нам иначе как в «проекциях» (абстракциях), да еще полученных совершенно случайным образом?

«Иначе говоря, – пишет Щедровицкий, – построение сложного системного знания об объекте предполагает в качестве своего предварительного условия знание структуры этого объекта.

На первый взгляд кажется, что это требование содержит в себе противоречие. Но другого способа решить задачу не существует, а более детальный анализ ситуации убеждает: обнаруживаемое здесь противоречие – мнимое. Прежде всего потому, что исходное структурное представление объекта не есть теоретическое представление или теоретическое знание структуры этого объекта, оно лежит в особой плоскости представлений об объекте – методологической – и выполняет особую методологическую функцию в процессе исследования, являясь лишь средством для построения теоретического знания» (там же, с.646).

Кантовский ход мысли воспроизводится здесь почти «один к одному». Вообще, уже при первой нашей формулировке принципа двойного представления-применения нетрудно было заметить, что некоторый вариант данного принципа, некий прообраз метасхемы методологии имелся уже у Канта[21]. В схеме «двойного знания» мы обнаруживаем своеобразный парафраз и развитие подхода немецкой классической философии. Так, очевидно, что «объект» здесь соответствует «вещи в себе», а отношение «объекта» и «предмета» (предметных знаний, «снимаемых» с объекта под тем или иным углом зрения, теми или иными средствами) – отношению «вещи в себе» и «феномена». Понятно также, что проблема синтеза знаний, которую фиксирует Г.П. Щедровицкий, повторяет в основных чертах проблему истины, как ее обсуждал Кант в «Критике чистого разума». Поэтому нет ничего удивительного в выдвижении требования «анализа… всех тех процедур, посредством которых были получены существующие знания», как обязательного условия для синтеза знаний.

Вот что тут действительно любопытно – так это требование, сформулированное как необходимость «воспроизвести каким-то образом структуру объекта». То есть, по сути, получить не что иное, как представление вещи в себе.

«Осуществить названный выше процесс – значит воспроизвести структуру объекта в чем-то сверх уже имеющихся знаний о нем и в дополнение к ним. С точки зрения традиционных логических и эпистемологических представлений такая формулировка задачи может показаться если не бессмысленной, то, во всяком случае, малоэффективной…» [30, c.646].

«Нетрадиционный» путь, по которому идет Г.П. Щедровицкий, состоит здесь в анализе системы научного предмета и выделения в нем таких элементов, которые выполняют – в структуре предмета! – функцию объекта как такового. Таких элементов оказывается два: онтология и модели – из них Щедровицкий рассматривает «структурные модели» или «модели-конфигураторы». Но каким образом получаются такие модели? Или как, имея дело с научными предметами, отличить, какие модели в них – «конфигураторные», а какие – нет?.. Не означает ли это, что мы вернулись к той же самой, традиционной проблеме? Не требуется ли, скажем, для получения такого методологического представления чего-то вроде «интеллектуального созерцания», возможность которого Кант однозначно отвергал?

Конечно же, Щедровицкий прекрасно отдает себе отчет в том, что видеть «объект как он есть на самом деле» — это «прерогатива Господа Бога» [28, c.379]. Поэтому суть дела —

«…не в том, что мы узнаем, каков объект "на самом деле", — нам важно спросить и за счет этого получить другое изображение, отличающееся от первого. Тогда мы получаем возможность работать в связке. <...>

Таков прием двойного знания: отрываем функциональное место объекта от наших знаний и кладем впереди себя, как незаполненное пространство.<...>

Кстати, вся методологическая работа построена на этом приеме многих знаний. Без этого методологической работы вообще не могло бы быть. Это знание, которое мы создаем об объекте как таковом, получило особое название онтологических картин, или онтологических представлений» (курсив мой. — В.Н.) (там же, с. 379-381).

Методологическая работа задается здесь исключительно как работа развития; как таковая она необходимо связана с онтологией и проектированием, которое само возможно только на базе онтологий:

«Онтологическая работа нужна, если вы хотите развиваться. Если вы развиваться не хотите, вам онтологическая работа не нужна. Онтологическая работа есть непременное условие проектирования. Проектирование осуществляется только на базе онтологий, а не на базе знаний, ибо знание всегда есть знание об уже существующем объекте. А если вам нужен проект, то для этого нужна онтология, т.е. какое-то представление о том, как объект устроен "на самом деле"» (там же, с.381-382).

Понятно, что не каждая онтология (онтологическое представление) или модель годится для развития (чтобы затем быть им же оправданной). Более того, если говорить в традиционных терминах, тут требуется не более и не менее как смена теоретического разума на практический. Вспомним – тем более, что сами процитированные выше фрагменты недвусмысленно к этому подталкивают, – что Кант, наряду с вещью в себе и феноменом, вводил понятие ноумена, в котором фактически содержится определенный способ представления вещи в себе. В теоретическом применении разума ноумены суть чисто «негативные понятия», которые указывают на невозможность законного продвижения рассудка далее известной границы, то есть фиксируют невозможность теоретического знания о вещи самой по себе. Но в практическом применении разума – настаивает и разъясняет Кант – ситуация изменяется кардинально.

«…Здесь обнаруживается… подтверждение последовательного образа мыслей спекулятивной критики; а именно, ввиду того, что она предметы опыта, как таковые, в том числе и наш собственный субъект, признает только явлениями и тем не менее в основу их полагает вещи сами по себе, следовательно, внушает, чтобы не считали все сверхчувственное вымыслом и понятие его – лишенным содержания, практический разум теперь сам по себе и без соглашения со спекулятивным разумом дает сверхчувственному предмету категории причинности, – а именно свободе, – реальность (хотя только как практическому понятию и только для практического применения), следовательно, на деле подтверждает то, что там можно было только мыслить» [8, c.125].

Что такое «практическое применение разума»? Это – область, где

«…разум занимается определяющими основаниями воли, а воля – это способность или создавать предметы, соответствующие представлениям, или определять самое себя для произведения их (безразлично, будет ли для этого достаточна физическая способность или нет), т.е. свою причинность» (там же, с.133).

По сути, в практическом применении разума согласно Канту разум тождествен воле. Данные соображения делают предельно ясным тот факт, что «модель-конфигуратор» полагается в систему научного предмета актом воли — которую, в духе Г.П. Щедровицкого, следовало бы назвать «методологической волей», — или что он, объект, есть объективация воли. Насколько такой акт в конечном счете окажется удачен – зависит от того, удастся ли на основе данной «модели» «объяснить» имеющиеся теоретические знания. «Объяснить» здесь недаром взято в кавычки:

«Поскольку именно из этого изображения [модели-конфигуратора] выводятся потом все уже существовавшие знания об объекте, и оно <...> либо служит их основанием, либо же заставляет их перестраивать, поскольку именно на его основе строится новое синтетическое знание, которое затем используется в практической работе с реальностью, постольку это изображение является моделью объекта…» (курсив мой. – В.Н.) [30, c.654].

То есть речь по-прежнему идет о волевом действии[22] (см. Канта!); только если на первом этапе воля выступала как способность определять самое себя для произведения изображения объекта как он есть «сам по себе», то теперь – как способность создавать знания, соответствующие этому изображению. Конечно, поскольку методологической воле на этом втором этапе противостоит определенный материал знаний, «живущий» по своим «законам», то фактически дело идет о попытке установления господства, о подчинении имеющихся знаний конфигуратору. При этом, если исходные знания не «подчиняются добровольно», то есть не выказывают себя «выводимыми» из модели-конфигуратора как своего основания, – их «перестраивают». Так или иначе, «добровольно» или «принудительно», но знаковая форма теоретического знания должна замкнуться на представленный в модели идеальный объект и не иметь «внутри себя рассогласований содержания» [30, c.657]. Оправдывается это достигаемым практическим эффектом, то есть теми выгодами, которые дает применение «формальных знаний» на практике, в «работе с реальностью». Но это – еще не все, и даже, быть не может, не главное. Главное — возможности развития.

«Хотя модели строятся всегда исходя из уже имеющихся знаний об объекте и в принципе должны “объяснять” только то, что уже известно, практически в процессе построения конфигуратора мы “угадываем” и как-то выражаем в структурной модели еще целый ряд дополнительных свойств объекта, не содержащихся в исходных знаниях. Модель всегда богаче свойствами... Она изображает объект в целом и, подобно объекту, может рассматриваться как бы с разных сторон. <...> Но такое предложение дает возможность использовать модель-конфигуратор в совсем особой функции: как средство, позволяющее намечать пути и схемы дальнейших исследований объекта» (там же, с.663).

В этом отношении методолог проявляет себя не иначе как стратег – он составляет «план-карту» (см. там же, с. 663-666), в соответствии с которой «солдаты», то есть специалисты-предметники, «ведут наступление» (разворачивают новые научные исследования).

Конфигурирование, таким образом, выступает как способ захвата, подчинения и ассимиляции различных предметных областей в своеобразную полипредметную империю; империю, в которой структурная модель, построенная методологом, является как бы столицей, Римом, расширяющим свои границы во имя Идеи (в древности была Идея «величия Рима», в эпоху модерна — Идея развития).

Какие трудности могут встретиться на этом пути? Рефлексивный анализ вскрывает ряд возможных затруднений, из которых наибольшую проблему представляет, пожалуй, следующее. Конструкция синтеза знаний предполагает, что в разнопредметных знаниях, взятых для конфигурирования, представлен один и тот же реальный объект. Однако кто или что гарантирует, что все эти знания действительно получены с одного реального объекта? Или даже что такой реальный объект – в презумпции наличия которого исследователь ведет свое исследование (вообще – мыслит), а методолог организует кооперацию разных позиций (см. [23, c.  601-602, 605-606]) – в самом деле существует? Или когда методолог работает с многоплоскостными схемами знаний, в которых «объект оперирования» и «объект отнесения» суть разное, то как он может определить, что, собственно, изучается в соответствующем процессе познающего мышления?

Таким образом, проблема объекта – его существования или его единства-единственности – «есть проблема оснований» «для движения мысли и связи знаний» (там же, с. 607), то есть касается самой сердцевины методологии. Одновременно — и это хорошо видно из курса лекций по оргуправленческому мышлению [28] — проблема объекта, по Щедровицкому, оказывается, фактически, главной проблемой оргуправления.

Понятно (если учесть проделанный нами анализ), что «проблема объекта» есть не что иное, как превращенная форма проблемы практического разума, или проблемы методологической воли, полагающей идеальный объект в функции реального объекта «как–он–есть–на–самом–деле».

Выходит, что метасхема методологии предполагает и имеет своим условием «практический разум», или методологическую волю – способность взять, перестроить и связать разные представления (знания, схемы) так, как если бы (als ob) существовал единый для них реальный объект, который при этом выступает в качестве цели («Объект есть всегда выдвинутая вперед цель, к которой мы идем» [28,  c. 381]). При этом неважно, действительно ли такой объект существует в природе (может быть «вырезан» в ней человеческой практикой), – или же он искусственно создан, сконструирован методологом как «идеальный объект».

Острота данной проблемы – или степень методологического «произвола» – в известной степени уменьшается, если методолог имеет дело с устойчиво функционирующей системой деятельности. Потому что тогда, вроде бы, есть основание считать, что объект – понимаем ли мы его как «захваченный» деятельностью «объект природы», или как особую организованность (в) деятельности, или даже как саму деятельность, рефлексивно взятую в качестве объекта, – действительно существует. А если ситуация иная?

С.В. Попов, обсуждая случаи, когда система деятельности еще не сложилась или разрушается, выдвигает в качестве способа разрешения таких ситуация концепт метода, который «материализуется» в методологической схеме [14]. Схема, утверждает Сергей Попов, должна обеспечивать переход от одного идеального объекта к другому, от категории к категории, от понятия к понятию. В этом смысле схема ничего, или почти ничего, не представляет — она организует. Очевидно, что Попов задает специфику методологической схемы исключительно через ее деятельностное применение.

Однако вопрос единства (целостности) тем самым не снимается. Пусть мы уходим от его объектной постановки (единства объекта) – но ведь попадаем при этом в проблемную ситуацию единства субъекта. В самом деле, каким образом схема способна дважды или несколько раз представлять одно и то же, как может она удерживать целостность деятеля (особенно – коллективного), его идентичность самому себе (спасает его от шизофрении или дезорганизации)? Ведь даже единство самой схемы, если ориентироваться только на ее графическую форму, – довольно проблематично. В сущности, главное отличие схемы от идеального объекта, на которое указывает С.В. Попов, заключается в том, что в схему человек «входит», а объекту он «противопоставляется»[23]. Но тогда вопрос единства, а следовательно, и вопрос существования схемы, сводится к вопросу о том, кто «входит» в схему и как он ее на себе «несет».

Вообще, существенной разницы между «объективным» подходом Г.П. Щедровицкого и «субъективным» подходом С.В. Попова нет. Поскольку если объект как вещь в себе «замещается» ноуменом, то методологическая конструкция «синтеза», основанная на волевом полагания «идеального объекта», строго говоря, правомерна только тогда, когда этот ноумен есть ноумен самого методолога[24], то есть когда методологи в своей деятельности (мышлении) реализуют искомый объект.

«Мы в жизни реально живем при стертости границ... Философии предназначено исследовать возможности объективного существования чего бы то ни было. Но эти возможности лежат в природе человеческого мышления, которое все время осуществляет объективацию. Это не значит, что оно помещает в объективность знаковые формы. Оно потому и называет их знаками, поскольку за ними стоит нечто другое, и объективируется другое – понимаемое. Но понимаемое не есть объективно существующее. Понимаемое есть субъективно понимаемое. <…...>

Если верно то, что я сказал раньше… о выходе на объективное содержание через знаковую форму, то тогда получается, что схема знания является принципиально другой схемой, нежели схемы науки и обыденного мышления, а именно: она выступает как схема, показывающая как мы должны работать, и в противоположность тому, что мы ранее утверждали – как чисто нормативная схема или оргдеятельностная. И только вторично и в каком-то смысле не совсем законно можно рассматривать эту схему не как предписание к способу действия, а как предметную схему. И я начинаю понимать всего Гегеля отсюда. И говорю, что хотя Гегель не дошел до этих схем, но, вроде, он их предвидел» (курсив мой. — В.Н.) [31, c.7].

Это рассуждение еще раз показывает нам, до какой степени методология ММК была проникнута духом модерна, насколько последовательно и систематически она следовала его «принципу субъективности», трактуя этот принцип организационно-деятельностно и задавая в схемах, и с какой непоколебимой уверенностью выдвигала развитие в качестве главной ценности.

«Схемы содержательно-генетической логики дают нам возможность изображать делаемое. Мы впервые начали изображать то, что мы делали в мышлении. Работа со знаковой формой стала включаться в саму знаковую форму. …В традиционном мышлении, как обыденном, так и научном, работа со знаковыми формами знаний никогда не включается в саму знаковую форму. А в содержательно-генетической логике и теории мышления – включается. И это порождает массу удивительных и странных вещей, в частности — некоторые новые возможности. Я бы даже сказал – возможности для саморазвития мышления» (там же, с.5).

Таким образом, главным внешним отличием методологических схем от всех других является указание в самой схеме способов ее употребления (то есть того, как следует интерпретировать и использовать в мышлении элементы схемы), или «интенциональных отношений». К этому тезису следует добавить, что в первых схемах это сочетание представления и использования было эксплицировано еще в весьма малой степени, многое произносилось устно (в дополнение к рисунку) или демонстрировалось в работе со схемой. В частности, в схеме атрибутивного знания мы видим явную склейку представлений; различение этих представлений имеет место только в процессах построения или использования схемы. Только с момента появления понятия позиции стало возможным сделать шаг к четкому и операциональному различению разных способов схемного оперирования, посредством рисования особых фигурок. Позиции позволяют не просто различить, но разделить и объективировать (или субъективировать) каждое из применений схемы[25].

«И тогда вывод: еще одна историческая ошибка – что в содержательно-генетической эпистемологии эти схемы были положены как объектно-предметные схемы, что вообще-то по идее они должны появляться из рефлексии собственного мышления и отражать организационные схемы: оргмыслительные, оргдеятельностные и т.д. Это – схемы организации собственного мышления» (курсив мой. — В.Н.) [31, c.7]. [26]

Однако насколько этот ход — организация развития почти по Гегелю — реально осуществим?..

В качестве попытки ответа на этот вопрос можно рассматривать организационно-деятельностные игры (ОДИ), которые Г.П. Щедровицкий провозгласил «практикой методологии». И в них мы видим, что методологи не полагают свое мышление в «объект», как это делается в обычной науке или предметной методологии. «Объект» реализуют приглашенные на игру специалисты-предметники, а методологи – организуют и управляют реализацией и развитием этого объекта[27]. Задача методологов заключается в том, чтобы прежде всего держать этот объект — то есть саморазвитие содержания — в своей власти, власти последовательно налагаемых (и снимаемых в смысле Aufheben Гегеля) на него форм, то есть схем, которые являются «сверткой двойного нашего отношения – мыслительного и рефлексивного».

Собственно, в этом нет ничего из ряда вон выходящего – понятно ведь, что пока власти над объектом нет, никакое его научное исследование не возможно. Пьер Бурдье недаром призывал «объективировать объективаторов» – он прекрасно понимал, что объективация есть первая операция власти. Подтверждение данному тезису о власти как необходимой предпосылке и условию исследования дает нам любая наука. Везде речь прежде всего идет о подчинении объекта, о заключении его в полностью или хотя бы частично контролируемые исследователем условия – как в своего рода тюремную камеру (или, если воспользоваться яркой метафорой Фрэнсиса Бэкона, в «камеру пыток»).

Иными словами, ровно в той мере, в какой возможна власть, и в отношении того, над чем она властвует, — возможно и исследование. Методология же, говоря словами Г.П. Щедровицкого, «экстериоризует эту деятельность, выносит ее, описывает и фиксирует» — в методологической схеме. То есть схема есть средство и способ обретения власти и пользования ею.

Конечно, всякий способ и любое средство имеют свои ограничения, свою область применимости. И методологические схемы применимы в тех ситуациях и в той мере, в какой, говоря словами Маркса, «идеальная действительность есть подлинная действительность», то есть когда реальность удается подчинить идеальным конструкциям. Но разве не в этом — в жажде установить господство идеального над реальным — и заключается сущность модерна, сверхзадача всех его проектов, смысл его «тотальных мобилизаций»? (см., напр., [9]).

КОНФИГУРАТОР МЕТОДОЛОГИИ. ОРТОГОНАЛЬНОСТЬ

Вернемся к ситуации 1980 года. На втором заседании семинара (17.05.1980) по теме «Эпистемологические, гносеологические, методологические структуры онтологизации, объективации и реализации» Г.П. Щедровицкий говорит:

«…Я попробовал ввести вас в суть проблемы, которую я предполагаю дальше детально и более систематически обсуждать — сущность различия, сходств, связи при работе со схемами, тех способов работы, которые я грубо сейчас характеризую как объективация, онтологизация, с одной стороны, и реализация — с другой. Основная мысль, которую я в прошлый раз пытался демонстрировать в своем докладе, заключалась в том, что есть и постоянно нами по-разному, в разных ситуациях и в разных контекстах осуществляются два способа работы со схемой, причем с одними и теми же часто схемами один способ работы, когда мы как бы входим в эту схему, занимаем в ней определенное место и начинаем реализовывать эту схему своей или вашей деятельностью… Это один способ работы со схемой. Второй — когда мы производим сначала онтологизацию этой схемы, потом объективацию ее, каждый раз противополагая схему нам самим, нашей деятельности, знаниям и, следовательно, реализуем познавательную установку, с одной стороны, а с другой — эпистемологический и гносеологический подходы.

Это различение способов работы со схемой я называю онтологизирующим, во-первых, и деятельностно реализуемым, во-вторых. Различение этих двух способов работы и было основной мыслью всего прошлого сообщения, методологическим принципом...» [27].

Различив два способа употребления схем, Г.П. Щедровицкий подчеркивает, что тот или иной способ может быть более или менее адекватным и эффективным в зависимости от ситуации, но, в принципе, «каждая схема не только допускает, но требует того и другого употребления». Более того,

«…на этом связываются мышление и деятельность: если бы этих двух употреблений, замкнутых на одной схеме, не было бы, то не было бы в принципе связи мышления и деятельности и всех тех возможностей, которые из этого следуют» (курсив мой. — В.Н.).

Обратим внимание, что идеи «мышление как деятельность» здесь нет, а есть отдельно мышление и отдельно деятельность, и вопрос ставится о том, как их связать друг с другом, «замкнуть». Ответ, который дает Щедровицкий, заключается в том, что мышление и деятельность замыкаются рефлексией через схемы. Приступая к обсуждению «способов замыкания» он говорит, что способы эти «весьма разнообразны» и что, в частности, предметная организация мышления и предмет служат одним из таких способов. В том же, что касается схем, то тут, указывает Щедровицкий, возможны два варианта: «стержневая организация» и «многофокусная организация».

«Мы можем замыкать понимание, рефлексию на одной схеме, на одной группе схем, которые прорезают как стержень и вместе с тем организуют рефлексивные и понимающие процессы. Это будет стержневая организация рефлексии, мышления и деятельности. Вместе с тем и чаще всего понимание будет строиться на одних схемах, рефлексия выражаться в других, мышление будет развертывать третьи схемы. Все это может быть завязано в одну структуру. Поэтому проблема соорганизации замыкания понимания, рефлексии, мышления и деятельности может выступать и проявляться как проблема связи на многих разных схематизмах, а может проявляться и выступать как проблема связи и сочленения разных схем…».

«Стержневая организация» — это тот случай, когда одна и та же схема употребляется и в онтологической функции, и в логико-эпистемологической. Или, что суть то же, когда разные схемы накладываются друг на друга, «склеиваются», и тогда понимание, рефлексия, мышление и деятельность замыкаются на одной схеме, как на стержне (а «вокруг — облако смыслов и процессов»). Второй вариант — это «перпендикулярное сочленение схем», «способ ортогональной организации, выражаемый в схеме ортогональных проекций».

Как мы видели, схема атрибутивного знания (и ряд других «плоских» схем методологии) является именно «склейкой», вариантом этой самой «стержневой организации», в которой процедуры — «вокруг», то есть частично они выражены в специфических элементах схемы (стрелки), а частично — вербализуются и демонстрируются в ходе построения схемы[28]. И как только про это забывают и берут схему чисто семиотически — она становится предметом, превращается из методологической в научную (или квазинаучную).

«В частности, все гегелевские проблемы — тождества бытия и мышления — суть псевдопроблема такого рода. Возникает она из-за того, что одна и та же схема может употребляться и в онтологической функции, и в логико-эпистемологической. То обстоятельство, что это были одни и те же схемы, но только в разных употреблениях, давало возможность всем, и Гегелю в том числе, ставить вопросы и давать такие вот неправильные решения, что мышление и бытие тождественны.

С другой стороны, такой в принципе неправильный ход создавал очень простые условия для предметной работы ученого. Это была форма псевдозамыкания их собственного мышления и объекта, полагание одного в другое. В этом Гегель был прав. Он точно отражал практику научно-предметного мышления, которое, будучи невероятно слабым, не имело других средств для того, чтобы соорганизовать свою предметность иначе, чем положить свое мышление в свой объект, а свой объект трактовать как свое мышление. Эта идея непосредственного отождествления была очень проста и задавала за счет синкретизма мышления и объекта (правильнее сказать, логики и онтологии) условия для продвижения и работы».

Отсюда, однако, следует, что собственно методология – или методология «в строгом смысле» – возникает тогда, когда появляется принцип ортогональной организации представлений.

Очевидно, что с некоторого времени идея «перпендикулярного сочленения схем», она же – идея «ортогональных проекций», стала ведущей в понимании Г.П. Щедровицким специфики методологической работы (мышления). В тексте семинара 17 мая 1980 г. по поводу «многофокусной организации» работы читаем:

«В качестве примера я сошлюсь на идею ортогональных проекций, над которой мы работаем в Новой Утке. Я уже говорил, что сама идея ортогональности требует специального обсуждения и должна быть прояснена, сейчас она только наглядна и в этом смысле схематически очевидна, а понятия за ней нет.

Несколько слов по поводу ее истории. Для нас это очень старая идея, я пытался вспомнить, когда она появилась, но так и не обнаружил этого места. Думаю, что в 1954–1955 гг. ее еще не было, а в 60-х годах она уже была. В 1959 г. она уже рассматривалась как основная и исходная идея содержательно-генетической логики. <...>

Я помню, что в первом докладе на системно-структурном семинаре в октябре 1962 г. я объяснял, апеллируя к схемам многих знаний и идее методологического анализа, представления о существовании перпендикулярных, ортогональных схем. Одна схема, которая является онтологической, изображает объект: объект предметного изучения, объект предметно охватываемый. И другая схема, охватывающая, включает в себя деятельность.

Идея матрешечных схем есть идея выражения этой ортогональности в другой графеме. Очень интересным было обсуждение этой проблемы в 1966 г. в Одессе на Симпозиуме по методологии и логике науки… Там фигурировала идея ортогональности. Сейчас я склонен думать, что, по сути дела, это и есть проблема соотношения логики и онтологии, т.е. логические и онтологические представления ортогональны друг другу. Я сказал бы, что это извечно было так…» [27].

На игре в Новой Утке была введена схема ортогональности мышления и деятельности, которая фактически стала конфигуратором методологии. Эта идея и схема носила для Г.П. Щедровицкого не только и не столько технический, сколько онтологический, а также мировоззренческий и идеологический характер. В частности, в лекциях по методологии оргуправленческой деятельности (Калининград, 1988 г.) он говорил:

«Методологическая работа по сути своей есть аналог оргуправленческой работы. <...>

В общем-то работа оргуправленца за последние две тысячи лет заключалась в том, что они отнимали, узурпировали (еще можно сказать – экспроприировали) мышление у тех, кем они руководят и управляют, и присваивали это мышление себе. <...>

А дальше – уже двигалось по двум направлениям. Одни начинали это мышление развивать и разрабатывать – их называли философами и методологами (хотя по сути своей они были оргуправленцами), а другие мышление урезали и усекали до конца – это “настоящие” оргуправленцы…...

Но я уже сказал, что это заложено в структуре мышления и формах его организации. Более того, это заложено в структуре предшествующих форм мышления. После того, как возникали функции оргуправленца и методолога и происходила экспроприация мышления у всех других, создавалась еще и форма организации, которая потом стала казаться естественной. Поэтому в современных методологических схемах (примерно последние десять лет) принято изображать мышление, раскладывая его в несколько ортогональных плоскостей» (курсив мой. — В.Н.) [33, c.127-129].

Мы видим здесь, что схема «ортогональных плоскостей» используется Г.П. Щедровицким не только для того, чтобы противопоставить методологов как подлинных оргуправленцев (имеющих дело с «содержанием») – обычным оргуправленцам (для которых вошло в норму решать вопросы «формально»: «расставить людей по местам и пинать их ногой» [33, c.265]), но и для специфического, с сильным привкусом марксизма (или даже гегельянства), представления истории человечества – истории, обретающей свою истину в методологической схеме ортогональных плоскостей.

Таким образом, можно сказать, что принцип (метасхема) методологии – это не просто принцип двойного представления-применения, но принцип ортогонального представления-применения.

Обратимся к упомянутой схеме, называемой на методологическом жаргоне «схемой двух досок». Г.П. Щедровицкий так излагает ее суть и строение:

«Утверждается, что в мышлении и деятельности каждого человека, на каком бы профессиональном месте он ни работал и какой бы тип работы ни выполнял, необходимо различать плоскость объектов действия и плоскость норм действия в оргдеятельностных схемах. <...>

Таким образом, на одной плоскости изображаются предметы и объекты действия, а на другой – способы действий, методы.

Предметы и объекты управленческой деятельности невероятно важны и значимы. И вся история оргуправленческой деятельности (а я бы еще добавил: и вся история классовой борьбы в человеческом обществе) есть смена объектов и предметов, на которые направлена деятельность оргуправления. <...>

Двумя плоскостями – онтологической и оргдеятельностной – я организовал пространство… и в этом пространстве развертывается деятельность и мышление людей, их взаимодействие, их социальные взаимоотношения. А на сами плоскости я проектирую изображение этой деятельности и мышления.

Для того, чтобы развиваться в рамках какой-то деятельности (а в рамках мыследеятельности в особенности), необходимо эту деятельность раскладывать, выделяя ее объектно-предметное содержание и формы ее организации. Содержание должно быть само по себе, а форма организации – сама по себе, и тогда ими можно автономно оперировать, ставить вопрос об использовании разных форм организации для работы с одним предметным содержанием и спрашивать, как каждая работа должна осуществляться» (там же, с.130 – 132).

Итак, согласно данной схеме все, на что мы с той или иной целью направляем наше внимание — некий Х, в качестве которого для методолога обычно выступает «проблемная ситуация» (нередко им же самим инициированная), — следует представлять дважды: как объект в рамках определенной онтологической «картины мира», и как деятельность в рамках особых, теоретико-деятельностных представлений. Как объект этот Х обладает «природой» и «естественными процессами»; как деятельность — организацией и искусственными процедурами.

Но в чем смысл ортогональности этих представлений (плоскостей)? Что такое эта ортогональность, которой в методологии придается столь фундаментальное значение?

Мы помним, что общая идея тут – это связывание представлений (или схем) посредством рефлексии. Поэтому законно сказать, что «ортогональность» — это и есть рефлексия, или рефлексия есть «ортогональность». Однако это будет чисто формальное утверждение. Понятие рефлексии у разных философов — свое, в методологии — также свое и, не исключено, совсем иное, чем в философии. К тому же в данном случае оно используется как средство, а потому у нас нет иного пути понять, что такое методологическая рефлексия — и «ортогональность» как ее схемное представление, — кроме как через анализ использования ортогональности в данной схеме.

Конечно, ортогональность — это различение и даже, в некотором смысле, противопоставление. Но в чем его особенность? Можно ли сказать, что объектно-онтологическое и оргдеятельностное противоположны друг другу, подобно противоположности черного и белого? Нет. Может быть, одно из них отрицает другое, как, например, чистое и нечистое? Опять же нет.

Г.П. Щедровицкий в цитированной выше лекции говорит по поводу схемы «двух досок»:

«Принцип ортогональности здесь не обязателен, и его нужно вводить и соблюдать как дополнительное условие: чтобы не было проекции изображения с одной плоскости на изображение другой плоскости» (там же, с.129).

Однако при всем том плоскости должны быть связаны и соотнесены — только в такой связке они решают практическую задачу (как в случае чертежных проекций).

Получается, что ортогональность — это максимально возможное различение, при котором одно все же в некоторой степени «признает» другое и «привязывается» к нему или «захватывает» его. На схеме (рисунке) это изображается точкой пересечения. Ортогональные плоскости в трехмерном пространстве не могут не пересекаться (геометрический факт). Пересечение принадлежит обеим ортогоналям – оно и то, и другое, и не то, и не другое из них. Его можно было бы назвать и «точкой переворота», и «точкой удержания конфигурации».

Ортогональность — не просто различение или оппозиция, но это возможность для каждой из сторон изменяться, как бы свободно двигаться при сохранении исходного их отношения друг к другу. Это очень важный момент. Потому что достаточно в одной точке найти способ выстраивания отношения «ортогональности», и его можно применять в любой точке, куда бы ни перешли стороны.

Конечно, между геометрическим определением ортогональности и методологическим есть разница: первое отношение симметрично, второе — нет. Так, Г.П. Щедровицкий говорит в курсе лекций, что естественнонаучное просто «не знает» ничего о деятельности, а деятельностное – «отрицает» природное. То есть по-настоящему «ортогонально» только оргдеятельностное к объектно-онтологическому, а объектно-онтологическое к оргдеятельностному — нет. И это понятно: объектно-онтологическое не способно интенционально относиться к чему-либо вне себя; его удел, говоря по Гегелю, — идентичность.

Вспомним теперь семинар 17.05.80:

«Одна схема, которая является онтологической, изображает объект: объект предметного изучения, объект предметно охватываемый. И другая схема, охватывающая, включает в себя деятельность».

Что это за такое странное отношение, которое и «отрицает», и «не может иметь проекцию», и «охватывает»?.. Ключ к ответу (впрочем, почти что очевидному) лежит там же, в следующем абзаце:

«Идея матрешечных схем есть идея выражения этой ортогональности в другой графеме».

Графема «матрешечной схемы» проста – это два круга, больший из которых охватывает и содержит в себе меньший. Парадигматической «матрешечной схемой» является организационно-техническая схема, которую в ММК одно время называли также «социотехнической».

МЕТОДОЛОГИЯ И УПРАВЛЕНИЕ

Оргтехническую схему Г.П. Щедровицкий считал «невероятно важной», «выражающей суть деятельностного подхода»:

«Организационно-техническая схема — это не изображение некой системы мыследеятельности, или какой-то полисистемы; это — выражение деятельностного подхода... Одна мыследеятельность, оргтехническая, как бы захватывает и включает внутрь себя множество других актов и систем мыследействования и соорганизует их в сложные полисистемы либо за счет прямого оргуправленческого действия, либо за счет нормировки, либо за счет выработки интегрированных представлений и знаний, задающих одну и ту же ориентацию для всех соорганизуемых актов и систем мыследействования» (курсив мой. — В.Н.) [29].

«В деятельности и в мышлении, в том числе в оргуправленческой работе, принцип «матрешки» есть основной структурный принцип. Я нарисовал службу ОРУ, а внутри нее — объект руководства и управления. И за счет этого реализуется принцип «деятельность над деятельностью», но с тем пояснением, что это — деятельность над захваченной деятельностью» [33, c.226 – 227].

Иначе говоря, суть деятельностного подхода заключается в том, чтобы «захватить» «множество актов и систем» другой деятельности и так или иначе управлять ими («задавать ориентацию»). Однако означает ли это, что такова суть и самой методологии? Вроде бы методология ставит во главу угла развитие, а не «захват»?.. Выясняется, однако, что

«…вне систем ОРУ развития нет и не бывает. То, что мы понимаем как естественное изменение разных объектов, происходящее без нашего участия, надо называть иначе» (курсив мой. — В.Н.) [33, c.230].[29]

Выше уже цитировались слова Щедровицкого о том, что методологическая работа по сути своей есть аналог оргуправленческой работы. В лекциях 1981 г. по оргуправленческому мышлению читаем следующее:

«…Кибернетическому представлению я противопоставляю другое представление. У них — отдельно управляющая система и отдельно управляемая. Я же говорю, что управляемая система находится как бы внутри управляемой. Это принципиально иные отношения — по типу «матрешки». Здесь управляемый объект находится внутри системы управления, он «захвачен», ассимилирован управляющей системой. Кстати, поэтому управляющая система — всегда захватническая... Это нужно четко знать. Иного отношения быть не может. <...> Но захват этот очень интересный — это захват мыслью» [28, c.144].

Но даже если это только «захват мыслью», то ведь оргуправление обязательно предполагает и включает в себя определенные отношения власти: начальник – подчиненный, руководитель – исполнитель и т.п., причем именно властвующему требуется иметь «захватную мысль». То есть мысль, способная захватить и «ассимилировать» некоторую «систему», и власть над этой «системой» должны совпасть в одном субъекте, чтобы получилась система управления. Не следует ли отсюда, что «ортогональность», выражаемая в методологической оргтехнической схеме, – это не что иное, как отношение власти?.. По крайней мере, в том смысле, как понимал власть сам Г.П. Щедровицкий? Или даже, учитывая, что в разбираемых нами лекциях по методологии и философии оргуправления он для иллюстрации соответствующих понятий и в качестве своего рода парадигмы оргуправления использует собственный опыт организационно-деятельностных игр, – практиковал[30].

В лекциях есть такое место, где Г.П. Щедровицкий специально обсуждает «проблему “господства и подчинения”» [33, с. 276-278]. При всем своем марксизме Щедровицкий считает, что уничтожение буржуазных отношений экономической эксплуатации не устраняет отношений «господства – подчинения»; не устраняет, потому что эти отношения коренятся не в экономике — они социальные, или, точнее, оргуправленческие. Прямо он это не говорит, но это можно понять из контекста. Более того, это следует из всей системы понятий оргуправления, которую он выстраивает в лекциях.

«Я так выстраиваю иерархию управленческих работ. Есть организация — сложная деятельность, вариант конструирования из разных наличных элементов, в частности людей. Есть руководство, есть управление, и выше — политика. Этим задаются границы оргуправленческой деятельности» [33, с. 242]

Итак, «организация» есть «особый вариант конструктивной инженерной работы» (там же, с. 175). О руководстве говорится следующее.

«Руководство очень похоже на то, что происходит в армии. Суть руководства в том, чтобы передавать от начальника к подчиненному цели, формулируя их как задачи <...>, и дальше – контролировать выполнение поставленных целей или задач. При этом предполагается, что у исполнителя, или подчиненного, не может быть собственных целей» (с.169).

Понятие управления иллюстрируется примером управления автомобилем: чтобы управлять машиной — надо, чтобы она ехала. То есть «объект, которым предстоит управлять, должен иметь самодвижение» (с.170), должен иметь в себе некий «естественный» процесс. Люди уже должны иметь какие-то свои цели и «естественным» образом работать на их достижение. Искусство управления состоит в такой постановке дела,

«…чтобы достижение каждым из них свей цели привело всех к одной цели, поставленной управляющим; не подавлять, не подчинять себе чужие цели, а использовать их для достижения своей» (с. 171).

Политика появляется в этой схеме следующим образом:

«Чтобы управлять, надо иметь наметившийся и осуществляющийся процесс. <...> А запуск процесса решается скорее политически. Вообще, для запуска развития нужно использовать политические акции» (с.244).

Что такое политика? На этот вопрос в лекциях 1981 года дается такой ответ:

«Это когда две системы пытаются взаимно управлять друг другом, когда обе захватывают друг друга с претензией на управление, и обе не в состоянии этого сделать, и между ними развертывается столкновение. И вот когда наступает взаимное понимание, что каждая хочет управлять и каждая не может, они переходят к политической деятельности…» [28, с.145].

Политика предполагает равных по статусу людей и особую — не производственную — сферу отношений, которую Г.П. Щедровицкий называет «клубом».

Практическое отношение между этими разными видами деятельности Г.П. Щедровицкий поясняет на примере своей работы в ОДИ: если можно обойтись руководством, говорит он, — я руковожу; а если не удается руководить, то надо управлять, а если и это не удается, — переходить к политике [33, с. 242-243].

Поставим теперь вопрос: что именно, какая необходимость, лежит в основании такой иерархии — от организации к политике?.. Не степень ли власти? В самом деле, очевидно, что степень власти («господства») в данной «иерархии работ» монотонно убывает от максимума в случае организации (аналога инженерного конструирования) до минимума в политике (где равные по статусу люди, «клуб» и т.п.).

У этой иерархии есть своеобразный гностический двойник. «Чем же отличаются эти деятельности друг от друга?» – еще раз спрашивает Щедровицкий и отвечает:

«Своим знаниево-конструктивным сопровождением. Организация, руководство и управление отличаются друг от друга только мерой обеспеченности знаниями (проектами, программами и т.д.). И какой является деятельность – это зависит от того, какое знаниевое и проектно-программное обеспечение создается… соответствующими службами. <...> Без знаний – и организация, и управление сводятся к руководству (к пресловутой административной системе)» [33, с. 240 –241].

И вообще –

«…работа оргуправленца есть мышление и ничего другого» (с. 165).

Таким образом, «ортогональность» в схеме оргуправления есть выражение отношения власти. Следовательно, если схема методологического конфигуратора (схема «двух досок») – схема, наилучшим образом представляющей принцип (метасхему) методологии вообще, – есть «выражение этой же идеи, только в другой графеме», то можно сказать, что оргдеятельностная плоскость ортогональна объектно-онтологической потому, что оргдеятельностное (деятельность) как таковое господствует над объектно-онтологическим (объектным).

Одновременно эта ортогональность реализуется посредством рефлексии, а значит – рефлексия в идеальном мире разума есть аналог (или гомолог) власти в реальном жизненном мире. Или иначе: только то, что обеспечивает в этом мире аналог власти, – может быть признано рефлексией.

Разумеется, власть следует отличать от произвола и насилия, так же как и мышление – от воображения и фантазирования. Здесь мы возвращаемся к парадоксальному соответствию власти и свободы. Рефлексия, которая освобождает «выходящего к свету Солнца» методолога, в то же самое время – как бы обратным движением – подчиняет ему оставшийся внизу «мир пещеры» предметных специалистов. Используя идею ортогональных плоскостей, можно сказать и так, что проекция рефлексии на одну плоскость оказывается свободой, а на другую – властью.

Наконец, ортогональность имеет и чисто инженерное (конструкционное) значение, обеспечивающее своего рода техническое построение новых систем «мыследеятельности» (МД). Обсуждая мышление, осуществляемое в ОДИ, Щедровицкий пишет о том, что в ходе мыслительно-методологического анализа

«…в схемах МД появляются отдельные плоскости ценностей, целей, средств и методов работы, процедур и технологий, предметного и объектно-онтологического содержания и т.д. и т.п. Многие из этих плоскостей оказываются ортогональными друг к другу, и это дает возможность чисто композиционно и конструктивно развертывать новые комплексированные системы МД» [32, c.296].

МЫСЛЕДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

Последний этап развития методологии ММК (Г.П. Щедровицкого) принято определять как системомыследеятельностный и отсчитывать с 1980 г. (с ОДИ-3)[31], когда, по мнению Щедровицкого, был найден принцип (схема) преодоления давно обнаруженного разрыва между представлениями о мышлении и представлениями о деятельности, разработанными Кружком на предыдущих этапах [32]. Категория мыследеятельности, по сути, стала снятием этих представлений и их оппозиции[32].

Если реальный мир общественной жизни есть мир деятельности (действия), коммуникации и мышления, то мыследеятельность (МД) есть такое устройство этого мира, в котором мышление, аутентично существующее в верхнем слое «чистого мышления», фактически господствует над «слоями» коммуникации и воспроизводства актов действия. Коммуникация, «принимая» или легитимируя на своем уровне власть мышления, выступает как «мысль-коммуникация», а деятельность — как «мыследействие»; иначе говоря, только в такой форме действие и коммуникация могут присутствовать в мироустройстве МД. За счет этого же они получают свою специфическую действительность, в которую может проецироваться содержание других уровней (слоев), обеспечивая основание для автономизации данного слоя в «редуцированную систему МД» [32, с.286-287]. Проецирование слоев друг на друга осуществляется в процессах понимания, интерпретации и рефлексии, посредством «переоформления одного в другое», причем содержание каждой из этих форм будет появляться в результате «вторичной рефлексивной фиксации уже совершенного отображения» (там же, с. 290). В единое целое указанные три слоя связываются через процессы рефлексии, которые охватывают и пронизывают их снизу вверх, и процессы понимания, которые идут преимущественно сверху вниз (то есть в нижележащем слое понимается то, что передано из вышележащего) и отчасти — горизонтально.

Нижний пояс МД — пояс социально организованного и культурно закрепляемого коллективного мыследействования — это мир индивидных ситуаций (ситуаций в качестве индивидов), обособленных или входящих в производственную кооперацию, то есть передающих из одной в другую свой «продукт». «Столкновение» таких локальных структур мыследействования друг с другом — которое возможно, когда входящие в их состав позиционеры срываются со своих мест и оказываются перед необходимостью совместной работы в рамках новой для них ситуации, — естественным образом порождает хаос, броуновское движение своего рода.

Пояс мысль-коммуникации (М-К) — средний и как бы осевой.

«Он живет по принципам… противоречий, конфликтов и проблематизаций. Это всегда поле борьбы и взаимоотрицаний, которые только и придают М-К ее особый смысл и оправдывают ее существование в качестве особого пояса МД» (с.289).

Сталкивающиеся подобно броуновским частицам участники неурегулированной ситуации мыследействования выходят в этот слой в попытках установить некоторый — а именно, привычный для каждого в его прежних локальных структурах — порядок, но оказываются (следуя логике Щедровицкого) способными только учинить полемику и конфликты. Коммуникация не подчиняется различению правильного и неправильного — здесь каждый «по-своему прав», здесь царит плюрализм, приемлемый, быть может, сам по себе, но ничуть не способствующий наведению порядка в реальности коллективного действия.

В верхнем поясе МД находятся «мыслящие позиционеры»33.

«В отличие от всех других поясов МД пояс М [мышления] имеет свои строгие правила образования и преобразования единиц выражения и законы, причем достаточно монизированные; это все то, что Аристотель называл словом "логос"…» (там же, с.289).

Вообще говоря, с точки зрения Канта, этот пояс чистого мышления есть не что иное как «суд рассудка» и «трибунал разума», призванный устанавливать порядок и разбирать противоречия (антиномии), в любом случае вынося — как и полагается суду и законодателю — четкое, однозначное решение. Логика схемы МД вполне допускает — а по логике вещей даже требует — такую трактовку чистого мышления. Однако сам Щедровицкий предпочитает инженерную, а не государственно-правовую метафору:

«…Выйдя в действительность М [мышления] о МД, участники коллективной работы начинают проектировать и программировать свою будущую МД, изменять и трансформировать себя как мыслящих, коммуницирующих и мыследействующих. Двигаясь в различных плоскостях пространственно организованных представлений о МД, они определяют различные аспекты и планы своей МД и соотносят их друг с другом, выбирая допустимые и эффективные в данных условиях комбинации. Вся эта работа выполняется в распредмеченных формах М... и принадлежит сфере не научного, а собственно методологического М, развивающегося в своем формальном содержании над предметами и проходящего как бы сквозь них» (с. 296).

Иными словами, создание новой мыследеятельности начинается с субъективации, то есть с образования нового субъекта МД, способного к саморазвитию. Таким образом, онтология мыследеятельности и субъективна (не в психологическом, но в философском значении этого термина), и в высшей степени проектна.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В[33] методологии и деятельности Г.П. Щедровицкого мышление (в широком смысле разума) «встречается» с социальной властью в области оргуправления. Оргуправление нуждается в знаниях и в своих «высших формах» прямо определяется им через обеспеченность знаниями (проектами, программами). На выработку знаний, однако, давно и солидно претендует наука. В чем же специфика методологии, что дает право Щедровицкому ставить ее выше науки и претендовать на особенное «сродство» с оргуправлением?.. В 1989 г., выступая с публичными лекциями в Киноцентре, Г.П. Щедровицкий в ответ на просьбу дать «дефиницию методологии» ответил:

«Методология есть такая форма организации мышления и деятельности, которая организует свое пространство за счет нескольких направляющих досок. На одной доске рисуется схема объекта, на другой – схемы мышления и деятельности, которые должны быть осуществлены. И в этом отличие методологии от науки (в первую очередь), ибо наука таких двух досок не имеет, ими не пользуется. В науке есть схема объекта. И грамотные ученые (получившие школу) умеют работать по прототипам. Методология экстериоризует эту деятельность, выносит ее, описывает и фиксирует. А, следовательно, для методолога его собственная методологическая деятельность и его мышление выступают еще как внеположный предмет. Он не задает объект и не задается объектом. Это – его собственная деятельность. И он может работать со своей собственной деятельностью как с конструктом: он там, на схеме что-то переменит, задаст новые направления, другие связки процессов, а после этого осуществит. Итак, методолог (в отличие от ученого) – это человек, который работает над собственной деятельностью и собственным мышлением, меняя их, трансформируя, создавая новые формы – сначала в мысли, а потом в реализации. На мой взгляд, в этом суть дела» [35, c.184-185].

Этот ответ в философском смысле можно понять так, что методология доводит до предела «принцип субъективности», причем не вообще субъективности, но субъективности разума (как это, собственно, и было в классической немецкой философии). Можно сказать, что в методологии разум обретает себя в качестве абсолютного субъекта. Он автономен, то есть самовластен, в отношении всего, что «попадает» в него, всего, что он способен «захватить» — будь то наука с ее предметными формами, или оргуправление с его практикой. При этом методологический разум не «проваливается» в эти предметные и практические области — он остается «ортогональным», то есть «проходящим сквозь них» и остающимся «поверх».

Методологическая работа по сути своей есть аналог оргуправленческой работы. Что это значит? Не только то, что методолог, подобно управленцу, «узурпирует мышление». Оргуправление возможно лишь на основе наличия власти воли, которая сама как таковая конституируется «ортогонально» к власти формы, то есть к власти традиции, к власти вмененных («впитанных с молоком матери») форм поведения, способов интерпретации и т.д. Наука в своей предметной структуре и на тех этапах, когда она функционирует в соответствии с «парадигмой», сама, очевидно, представляет собой своего рода традицию, поддерживаемую «властью формы», а потому методология по отношению к ней может выступать в функции оргуправления — то есть развивать — только в той мере, в какой способна проявить специфическую «власть воли» разума. Что касается социального оргуправления, то «ортогональность» по отношению к нему означает, наоборот, наложение на оргуправленческую «власть воли» соответствующей «власти формы». Достигается это за счет выхода в метарефлексивную — по отношению к рефлексивной оргуправленческой позиции — позицию, создания в ней схемы развития и последующей инвенции этой схемы в оргуправленческую ситуацию.

Характерную для модерна идею (и принцип) развития методология ММК также доводит до предела. Ни Гегель, ни Маркс, ни кто-либо еще не шел дальше задачи осуществления развития, методология же ставит перед собой — и частично даже решает в рамках организационно-деятельностной игры — проблему управления развитием.

Следует подчеркнуть, что трансформация марксизма (и гегельянства) производится в методологии ММК не за счет привлечения новых философских течений (например, феноменологии), но прежде всего за счет инженерного подхода. Это заметно даже по стилю публикаций — он разительно отличается от традиционного философского дискурса и напоминает скорее научно-технические отчеты по НИОКР. Показательно, что единственная статья Г.П. Щедровицкого в массовой печати (газета «Известия», 1961 г., № 234), своего рода манифест нового направления, называлась «Технология мышления». В лекциях 1981 года по оргуправленческому мышлению Щедровицкий излагает своеобразную «историю человека»:

«…Есть практик, который использует орудия, над ним стоит техник, который это орудие создает. Но и техник не конец цепи: дальше стоит ученый, который дает ему знание, учитель, который его формирует, и философ, который всегда обслуживает учителя. Дальше кооперация усложняется. Появляется инженер в высоком смысле — это человек, который все может. Инженер Смит в «Таинственном острове»... Он все может сделать…... Это означает, что он автономен, ему не нужны те, кто создает средства. Он и знание, как ученый, создаст, и средства, технику — он в себе это объединяет. Что же происходит дальше? Кооперация еще больше усложняется. Теперь инженеру тоже нужны ученые, создающие знания, нужны педагоги, которые его формируют.

И мы приходим к методологу. Теперь методолог — это тот, кто автономен, собирая в себе все эти функции» (курсив мой. — В.Н.) [28, c.448].

Нетрудно заметить, насколько эта «история человека» окрашена принципом субъективности, представляя собой скорее историю человеческой субъективности (субъектности). Особенно примечательно здесь, во-первых, определение инженера в духе классического субъекта философского рационализма, а во-вторых — то, что методолог сменяет и как бы «снимает» (в гегелевском смысле) инженера. Получается, что методолог сегодня — это тот, кем инженер был вчера (во времена своей автономности), или что «настоящий» инженер сегодня — это методолог.

Таким образом, мы находим в методологии специфическое единство «власти» и «инженерии». Аналог его можно встретить разве что в империи империи как особом теле власти, живущим по принципу расширенного воспроизводства.

В древнем Риме «империумом», как известно, называлась верховная военная власть; как таковая она использовалась для расширения власти Рима (или наведения порядка), поэтому про нее вполне можно сказать, что это власть, производящая власть. Расширение пространства власти, экстенсивность, интенция на экспансию — очень важный, конститутивный момент империи; интенсивность же власти, выражаемая той или иной степенью тоталитарности, является для империи вторичным, как бы служебным, подчиненным экстенсивности моментом. Характерной особенностью империи служит также то, что новые пространства, земли, входят в нее не путем последовательной, шаг за шагом, хозяйственной, демографической и прочей ассимиляции, «органически», но сразу целостными, в той или иной мере автономными областями, «присоединением», то есть искусственно. Империя в этом смысле растет как политическая (государственная) конструкция, а не как хозяйственный организм (хозяйственное освоение здесь процесс вторичный, хотя и чрезвычайно важный). Империя — всесокрушающий поток «воли к власти», растекающийся по всем удобным направлениям и при этом нарастающий. Инженерия создает инфраструктуру для такого расширения и удержания (создающего условия освоения) пространства. Классический пример — Рим, строивший на новых территориях дороги, акведуки, имперские административные и культурные сооружения, а также распространявший четкую систему права. Если посмотреть знаменитый трактат Витрувия об архитектуре, то мы найдем там все, что нужно для империи в техническом отношении: от военных машин до строительства новых городов. Короче говоря, инженерия зародилась именно в империи и когда она, инженерия, соединяется с империей — она становится ее техническим выражением и воплощением имперской власти.

Именно в этом смысле, при данной выше трактовке власти, на которую претендовала методология, и при трактовке «искусства и науки» создания методологических схем в духе инженерии мышления sui generis, можно сказать, что методология ММК была проектом и попыткой создания Империи разума. Она была плоть от плоти модерна и доводя практически все основные его идеи и интенции до предела стала не просто одним из его проектов, но последним проектом — как по времени, так и по существу. ·

Литература

1.   Анкерсмит Ф. Р. Репрезентативная демократия. Эстетический подход к конфликту и компромиссу // Логос. № 2. 2004.

2.   Гегель Г.В.Ф. Феноменология духа. М., 1994.

3.   Гегель Г.В.Ф. Наука логики. С.-Пб., 1997.

4.   Гегель Г.В.Ф. Философия истории. С.-Пб., 1993.

5.   Гегель Г.В.Ф. Философия права. М., 1990.

6.   Делёз Ж. Логика смысла. М., 1995.

7.   Кант И. Критика чистого разума. С.-Пб., 1993.

8.   Кант И. Критика практического разума. СПб., 1995. – С. 125.

9.   Козловски П. Миф о модерне: Поэтическая философия Эрнста Юнгера. М., 2002.

10.Маркс К., Энгельс Ф. Избранные сочинения. В 9-ти томах. М., 1984.

11.Никитаев В.В. Тело террора // Полигнозис. 2003. № 3.

12.Никитаев В.В. Новый гуманизм: субъект против индивида // Логос. 2003. №3.

13.Никитаев В.В. Методология и власть: Кант // Методология науки: проблемы и история. М., 2003.; также — Кентавр. 31. 2003 (http://www.circle.ru/kentavr/TEXTS/031NKT.ZIP).

14.Попов С.В. Материализация метода //Метод: вчера и сегодня. Материалы I Методологического конгресса (20 – 21 марта 1994 г.). М., 1995. (http://www.circle.ru/archive/s1994/1994svp.html)

15.Рено А. Эра индивида. К истории субъективности. С.-Пб., 2002.

16.Сазонов Б.В. Воля и субъективность у М. Фуко и в ММК // Чтения памяти Г.П. Щедровицкого 2002 – 2003 гг. (доклады и дискуссии). М.. 2004.

17.Хабермас Ю. Философский дискурс о модерне. М., 2003.

18.Щедровицкий Г.П.(1954) Современная наука и задачи развития логики // Щедровицкий  Г.П. Философия. Наука. Методология. М., 1997.

19.Щедровицкий Г.П. (1957) «Языковое мышление» и его анализ // Щедровицкий  Г.П. Избранные труды. М., 1995.

20.Щедровицкий Г.П., Алексеев Н.Г. (1957) «О возможных путях исследования мышления как деятельности» // Доклады АПН РСФСР. 1957. № 3.

21.Щедровицкий Г.П. (1958) О строении атрибутивного знания // Щедровицкий  Г.П. Избранные труды. М., 1995.

22.Щедровицкий Г.П. (1960) Принцип «параллелизма формы и содержания мышления» и его значение для традиционных логических и психологических исследований // Щедровицкий  Г.П. Избранные труды. М, 1995.

23.Щедровицкий Г.П. (1966) Заметки о мышлении по схемам двойного знания // Щедровицкий  Г.П. Избранные труды. М, 1995.

24.Щедровицкий Г.П. (1968 – 1971) Заметки о понятиях «объект» и «предмет» // Щедровицкий Г.П. Философия. Наука. Методология. М., 1997.

25.Щедровицкий Г.П. (1973) Методология и наука // Щедровицкий Г.П. Философия. Наука. Методология. М., 1997.

26.Щедровицкий Г.П. (1980) «Я всегда был идеалистом…». М., 2001.

27.Щедровицкий Г.П. (1980) Эпистемологические, гносеологические, методологические структуры онтологизации, объективации и реализации // Вопросы методологии. 1996. №3-4. (www.circle.ru/archive/vm/v963sh5.zip)

28.Щедровицкий Г.П. (1981) Оргуправленческое мышление: идеология, методология, технология (курс лекций). М., 2003.

29.Щедровицкий Г.П. (1982) История становления представлений об организационно-технической (социотехнической) схеме. Стенограмма семинара 25.08.82. (Машинописный текст).

30.Щедровицкий Г.П. (1984) Синтез знаний: проблемы и методы // Щедровицкий  Г.П. Избранные труды. М, 1995.

31.Щедровицкий Г.П. (1986) Понимание и интерпретация схемы знания (доклад на «внутреннем» семинаре)// Кентавр. 1993. № 1. (http://www.circle.ru/kentavr/TEXTS/008GPS.ZIP)

32.Щедровицкий Г.П. (1987) Схема мыследеятельности: строение, смысл, содержание // Щедровицкий Г.П. Избранные труды. М., 1995.

33.Щедровицкий Г.П. (1988) Методология и философия оргуправленческой деятельности (курс лекций). М., 2003.

34.Щедровицкий Г.П. (1988) «Поэтому я бы высказал следующий принцип…» // Кентавр. 1994. № 2. (http://www.circle.ru/kentavr/TEXTS/011GPS.ZIP)

35.Щедровицкий Г.П. (1989) «На Досках». Публичные лекции по философии Г.П. Щедровицкого. М, 2004.


[1] Следует заметить, что у Канта здесь имеется в виду разум, вообще говоря, не индивидуальный (но «трансцендентальный»), и в известном смысле даже не человеческий (Кант писал о «конечном разумном существе»).

[2] Отец Г.П. Щедровицкого работал директором Оргавиапрома СССР; старший брат отца был одним из основателей социал-демократической партии, второй брат отца участвовал в событиях 1905 года, сидел в царских тюрьмах, сестра была эсеркой и участвовала в известных покушениях; двое из них «работали непосредственно с Лениным и Троцким». Но после революции все они стали «практически внутренними эмигрантами» [26, с. 87, 103, 153, 156]. Сам Георгий с детства привык ощущать себя принадлежащим к элите. Он неоднократно говорит об этом в своих воспоминаниях: например, «я был сыном своего класса, класса партийных работников» [26, с. 302], «я принадлежал к власть имущим» (с.306) и т.п.

[3] В 1988 г., читая курс лекций в Калининграде, Г.П. Щедровицкий говорил: «К. Маркс и в разработках теории революции, и в разработках основных идей социалистической формации был идеалистом в лучшем смысле этого слова, у него были идеалы, и он знал, что хорошо, а что плохо. И в 1917 году, и до 17-го года, и в гражданскую войну действовали, умирали и побеждали идеалисты, люди, которые верили в победу абстрактных идей социальной справедливости, равенства и т.д.» [33, c. 265].

[4] Своеобразным преломлением этих идеалов в творчестве А. и Б. Стругацких стала идея «прогрессорства»; Г.П. Щедровицкий дважды в своих воспоминаниях характеризует себя в связи с ней.

[5] Приказ об исключении с 3 курса физфака МГУ был задним числом исправлен на перевод на 2 курс философского факультета; из партии, в которую Щедровицкий вступил в 1956 г., он таки был исключен в 1965 г.; мысли о самоубийстве преследовали его в 1952-м, до встречи с Александром Зиновьевым; в начале 1953-го решался вопрос о заключении его либо в тюрьму, либо в психиатрическую лечебницу (помешала этому смерть Сталина).

[6] «…Для меня коллектив как таковой и социальная структура коллектива никогда не существовали как предмет размышления: меня это не интересовало. …Я мог «топтать» отношения людей, я вели себя так, как будто я был сильнее этой структуры и уж во всяком случае совершенно независим от нее. Я мог вести себя – и так было лет до сорока пяти, – не считаясь с ней. Я был настолько уверен в своих силах, своей мощи, в своих возможностях, что в принципе мне вроде бы и не надо было с социальными отношениями считаться. <...> Я в любой коллектив вносил свою собственную ситуацию и жил по ее законам» [26, с.141-142].

[7] Об этом вспоминают Н.И. Кузнецова, В.М. Розин, Б.В. Сазонов и другие участники Кружка. Ср.: «Обычно заранее исходят из различных определений — государственный строй должен защищать свободу, служит препятствием произволу, способствовать благу целого, счастью, довольству людей. От всех этих соображений следует освободиться, заботиться надо только о разумности, т.е. о том, что проистекает из понятия, тогда все остальное приложится…, все остальное придет само собой…» [5, c.466].

[8] В этом ракурсе очень интересен тот момент, который Г.П. Щедровицкий называет поворотным в становлении ММК, а именно – ситуацию с защитой им дипломной работы. Насколько можно судить по воспоминаниям Щедровицкого [26, с.311–313], это было практически политическое действие «в миниатюре».

[9] Когда же в эпоху Перестройки политика в СССР вновь появилась, Г.П. Щедровицкий, хотя и сохранил к ней довольно насмешливое отношение, в какой-то момент, как рассказывают непосредственные участники бесед, уже под конец Перестройки, решил создать политическую партию. Однако сам он уже не ощущал в себе достаточных для этого сил, а ученики, к которым он обратился с этим предложением, его не поддержали.

[10] Ср.: «Это будет освобождением от оков, поворотом от теней к образам и свету, подъемом из подземелья к Солнцу». – Платон. Государство, 532b.

[11] «После Канта и Маркса мы уже должны понимать, что другого способа строительства принципиально нового, кроме революционного и критического – нет» [34, c. 17].

[12] «А кто принялся бы освобождать узников, чтобы повести их ввысь, того они разве не убили бы, попадись он им в руки?» – Платон. Государство. 517a.

[13] Известно, что деятельность Кружка и сам Г.П. Щедровицкий были в поле многолетнего внимания КГБ; однажды на квартире Щедровицкого даже состоялся обыск. Никаких последствий это не имело. Реальные и болезненные репрессии в отношении него и других членов ММК осуществляло советское академическое сообщество, а не госбезопасность.

[14] От inventio (лат.) – «нахождение», «открытие». Термин inventio использовался в теории риторики для характеристики первого этапа построения речи.

[15] Ср. «Постоянное претворение отрефлектированного в новые действия, собственно говоря, и творит траекторию, непрерывную линию жизни каждого человека» [26, c.315].

[16] Заметим, что методолог не просто «может и так, и так», но и что и так, и так было в истории, т.е. что действие методолога должны отвечать тому, что Г.П. Щедровицкий называл «культуросообразностью».

[17] В статье «О строении атрибутивного знания» (1958) [21] фигурирует оборот ««замещаются или отражаются»»

[18] Позднее, в лекциях 1987/1988 гг. Г.П. Щедровицкий скажет, что в схеме атрибутивного знания «склеены две схемы: семиотическая и эпистемологическая» (а также, что в понятии знаковой формы «форма» взята из одного отношения и категории, а «знаковая» – из другой). Очевидно, однако, что «эпистемологическое» в 1957 г. еще не отличалось им от «логического».

[19] «Итак, посредством стоимостного отношения натуральная форма товара В становится формой стоимости товара А, или тело товара В становится зеркалом стоимости товара А. Товар А, относясь к товару В как к стоимостной плоти, как к материализации человеческого труда, делает потребительную стоимость В материалом для выражения своей собственной стоимости. Стоимость товара А, выраженная таким образом в потребительной стоимости товара В, обладает формой относительной стоимости» [10, т.7, c.52].

[20] «В мышлении я свободен, потому что я нахожусь не в некотором другом, а просто не покидаю себя самого, и предмет, который для меня сущность, в неразрывном единстве есть мое для-меня-бытие; и мое движение в понятиях есть движение во мне самом» [2, c. 107].

[21] Например, в предисловии ко 2-му изданию «Критики чистого разума» читаем: «В аналитической части критики доказывается, что… у нас есть понятия рассудка и, следовательно, элементы для познания вещей только постольку, поскольку могут быть даны соответствующие этим понятиям наглядные представления [= созерцания], а потому мы можем познавать предметы не как вещи в себе, а только как объекты чувственного [созерцания], т.е. как явления. Отсюда необходимо следует ограничение всякого возможного теоретического знания одними только предметам опыта. Однако при этом, — и это надо хорошо запомнить, — остаётся возможность, что мы, хотя и не можем познавать, все же можем по крайней мере мыслить те же предметы так же и как вещи в себе. В противном случае мы пришли бы к бессмысленному утверждению, будто явление существует без чего бы то ни было, что является» [7, c.24].

[22] По мнению Б.В. Сазонова, Г.П. Щедровицкому было присуще то, что следует назвать «волей к мышлению» (и отличать от «воли к знанию» и «воли к истине», о которых писал М. Фуко) [16,  c.70].

[23] Дискуссия, последовавшая за докладом С.В. Попова [14], показывает это предельно отчетливо.

[24] Методолога, а не методологической позиции как таковой – позиция, конечно, ноумена не имеет.

[25] Полная же ясность с методологическими схемами, по мнению Щедровицкого, наступила тогда, когда стали различать и разделять ошибочно склеенные в содержательно-генетической логике оргдеятельностную и онтологическую функцию схемы [31. c.7].

[26] Ср. с этим – гегелевское «мое движение в понятиях есть движение во мне самом».

[27] «В том-то и дело – я фиксирую это как основной момент – работаем-то мы методологически, а это значит – в рефлексивном слое над работой; работаем мы при этом мыслительно и научно, а это значит, что свою рефлексию мы автоматически переводим в мыслительные схемы и двигаемся-то мы именно в этом слое мыслительной фиксации рефлексии, а сама работа как таковая нас не интересует – мы ведь не работники, а мыслители, мы коммуницируем между собой, но открыто и публично…» [29].

[28] В этом одно из отличий методологических схем от научных и технических. Для пользования последними не имеет значения, как они были построены — достаточно уметь «читать» готовую схему как некий текст, — а в методологическую схему обязательно входит процесс ее построения.

[29] Интересно, насколько понятие оргуправления сближается у Г.П. Щедровицкого с представлением о революционном действии: «Главный вклад в процесс развития вносит революционное движение, ибо революционеры и есть те, кто ставит задачей искусственную ассимиляцию естественных процессов. Именно так я понимаю фразу Ленина о том, что в гегелевской философии был заложен гигантский революционный смысл…» (Там же, с. 265). Видимо, это надо понимать таким образом, что революционеры суть те, кому удается управлять историческим процессом.

[30] Конечно, оргтехническая схема способна репрезентировать только т.н. исполнительную власть. Однако вряд ли это должно нас в данном случае смущать: «исполнительная власть» была единственной реальной властью при советском строе. Законотворчество и суд ее обслуживали, не имея – в качестве власти – самостоятельного значения (отчасти такое положение дел сохраняется в России до сих пор). Аналогичным – в отношении власти – образом были устроены и проводимые Г.П. Щедровицким игры. Никакого «разделения властей»: и «законы» (в виде программы и регламента), и «суд» – все было в единоличной власти руководителя игры. Правда, в разработке программы принимала участие вся команда методологов и игротехников, но это был скорее способ соорганизации и настройки самой команды на данную игру. Допускалась – как возможность (в первый период игрового движения более реальная, затем чисто абстрактная) – «борьба за власть», то есть за управление ходом игры, вплоть до «революционного свержения» («сноса») руководителя.

[31] Последний период истории ММК принято называть также «игровым».

[32] Примечателен здесь «миф о происхождении» схемы МД, воспроизводящий, в некоторой мере, архетип возникновения модерна, то есть «спор старых и новых». Щедровицкий повествует о молодом архитекторе (М.Мееровиче), который в ходе ОДИ-3, провозглашая себя «новым» и желая размежеваться и противопоставить себя «старым» архитекторам, нарисовал позиционную схему, в которой снабдил соответствующую себе фигурку отдельной от всех остальных «доской мышления» и далее отстаивал свой «суверенитет», отказываясь переносить что-либо с общей доски группового обсуждения на свою, и обратно [32, c. 284-285].

[33] С культурологической точки зрения схема МД примечательно воспроизводит древнейший архетип универсума, состоящего из трех уровней, миров или царств: Подземный мир (он же — мир платоновской пещеры), где пребывают и, как правило, несут тяжкие повинности хтонические существа, монстры, а нередко и умершие люди; Земной мир — мир людей (мир земной поверхности у Платона), и Небо — мир бессмертных богов (и платоновских идей).


Дата публикации статьи: 28 декабря 2004, 12:57

Адрес источника в интернете: http://www.circle.ru/kentavr/n/34/1
Дата печати: 16 января 2006, 03:56

<< Назад  |  Содержание  |  Далее >>  

Разделы: 
 
Ждем ваших звонков:
+7 (812) 6703162
191015, Россия, Санкт-Петербург,
Фуражный пер., д.3
© 1999-2019 Бизнес Инжиниринг Групп
Написать письмо в службу поддержки сайта Бизнес Инжиниринг Групп
admin@bigc.ru www.bigc.ru  
  Рейтинг@Mail.ru
Главная Новости Контакты Поиск Персональный раздел
© 2006-2007 Разработка сайта - компания Lenvendo Работает на “1С-Битрикс: Управление сайтом”